Калейдоскоп судеб

— Мам, ты серьёзно сейчас начнёшь? В праздник? — А когда мне начинать, Игорь? В пост? — Тамара поставила на стол салатницу и тут же убрала руку. Салатница была горячая, как будто её только что вытащили из духовки. Странно. Она точно стояла на подоконнике. — Я просто спросила. Коробка под ёлкой чья? — Какая коробка… — Игорь даже не глянул. Он возился с проводом от гирлянды, как будто от этого зависела жизнь. Пальцы у него были сухие, шершавые, заусенцы торчали. — У нас их сто штук. — Не сто. Одна...

На кухне пахло остывшим кофе и чем‑то аптечным. Наталья стояла у окна, не глядя на мужа. Он шуршал пакетом, искал конфеты, молчал, будто боится сказать лишнее. — Ты всё-таки поедешь? — спросила она. — Куда я денусь, — коротко ответил он. — Дежурство у тебя завтра? — Нет. Я в больнице лягу. Обследование. Он кивнул, не глядя. Чашка на столе скользнула по скатерти и остановилась у самого края. В тот день Наталью повезли в городскую больницу, старое здание с облупленной краской и запахом хлорки в коридорах...

— Опять молчишь? — Марина стояла у плиты, помешивая борщ, который уже трижды за вечер остыл. — Я спрашиваю, вкусно хоть было? Виктор не поднял головы. Газета, очки на кончике носа, ложка в тарелке. Ни взгляда, ни слова. Только хлюпанье — тихое, размеренное, как будто это не ужин, а наказание. — Ну скажи хоть что-нибудь... — Голос Марини дрогнул. — Я же спрашиваю нормально. Он шевельнул плечом, отставил тарелку и сказал спокойно: — Вкусно. — Всё? — Всё. Пауза. Скрип половиц, тиканье часов. Марина вздохнула, вытерла руки о фартук и присела напротив...

— Нин, ну ты сама стол готовь. Я к маме поеду. Ей помочь надо. Нина даже нож не сразу положила. Стояла у раковины, держала в руках дуршлаг, из него капала вода на кафель. — Куда ты поедешь? — спросила она. Голос вышел обычный, как будто про хлеб спросила. Олег уже в куртку лез. На кухне жарко, а он воротник поднял, как на улицу. — Да что ты начинаешь… Двадцать девятое же. У неё там… ну, ты понимаешь. Она одна. — А я, значит, не одна? — Нина поставила дуршлаг, вытерла ладони о фартук. Фартук этот ей Лариса подарила, с курицей нарисованной...

— Забрал все накопления. Мне на новую жизнь нужны, — сказал Виктор так буднично, будто сообщил, что соль закончилась. Людмила не сразу поняла, что он вообще произнёс. Она стояла у плиты, держала половник, а борщ уже успел остыть, потому что она всё тянула: то крышку поправит, то хлеб нарежет ровнее, то чтобы на столе было как у людей. И вот теперь половник завис в воздухе, а слова мужа — как гвоздь в тумбочку. — Ты… что сделал? — спросила она и сама удивилась, что голос у неё спокойный. Даже вежливый...