Книгосмотр. Больно, но по делу

Внимание, посадка окончена: поезд «Ностальгия-86» отправляется с первого пути. Без остановок у реальности Если вам кажется, что вы уже читали «эту самую книгу про восьмидесятые», — не волнуйтесь, вы действительно её читали. Просто под другим именем, с другими героями и слегка изменённым запахом кооперативного кофе. В остальном всё на месте: дети, которые ещё не понимают, но уже чувствуют; родители, которые понимают, но ничего не могут; страна, которая «меняется до неузнаваемости» — и обязательно кто-нибудь произносит это вслух, чтобы читатель не пропустил...

Как литература, власть и церковь — скинулись на один костёр для Гоголя В ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля 1852 года русская литература понесла величайшую утрату. Так, во всяком случае, принято считать. На самом деле русская литература в ту ночь крепко спала, а не спал только Николай Васильевич Гоголь — сорока двух лет, автор «Ревизора», проживающий на правах вечного приживала во флигеле графа Александра Толстого на Никитском бульваре. Граф — не тот Толстой, который потом уйдёт из Ясной...

Самый страшный русский роман года написан без единого монстра. Только деревня, бульон и благодарность, от которой не отказываются. Русская литература наконец-то вспомнила, что у неё есть подвал, в хорошем смысле этого слова. Не метафорический подвал, где томится «внутренний ребёнок» очередной героини с бокалом просекко и абонементом к психотерапевту. Настоящий. Сырой. С земляным полом, ведром в углу и женщиной, которая третью неделю не видела солнца. Последние лет двадцать отечественная словесность старательно делала вид, что темноты не существует...

Раньше, чтобы стать писателем, нужно было хотя бы одно — писать. Теперь достаточно нажать «сгенерировать». И вот уже где-то на сервере, между рекламой крема от морщин и прогнозом погоды, рождается новый «роман». Без похмелья, без страданий, без неудачных рукописей в столе. Чистый, гладкий, как пластмассовый фрукт. С обложкой, где девушка с глазами размером с луну смотрит на вас так, будто знает, что вы всё равно не дочитаете. И вы не дочитаете. Потому что это не текст. Это имитация текста. Именно поэтому она так хорошо продаётся...

Знакомьтесь - слон. И не просто слон, а новый роман Саши Филипенко «Слон» — как раз из его последних: он не столько читается, сколько занимает пространство. Причём сразу всё. Филипенко, давно освоивший амплуа экспортного писателя с моральной лицензией на тревогу (после протестов в Беларуси 2020 года это почти обязательный набор), снова делает то, что у него получается лучше всего: превращает травму в литературный аттракцион. После «Кремулятора», «Красного креста» и «Бывшего сына» — книг, где боль аккуратно расставлена по страницам, как реквизит — «Слон» идёт дальше...

Четыре экранизации Стругацких за полтора года. Шестьдесят лет не могли снять ни одной нормальной — решили компенсировать количеством. Экранизировать Стругацких в России — это примерно как заказывать в придорожном буфете устрицы под майонезом: все вменяемые люди заранее знают, чем закончится этот гастрономический суицид, но в каждом поколении непременно находится очередной бесстрашный кулинарный каскадёр, который, поправляя манжеты, заявляет: «А мы сейчас всё сделаем деликатно, с уважением к рецептуре»...

Есть в современной литературе особый жанр — не заявленный, но от этого не менее устойчивый. Жанр называется «исправление классики». Он не имеет манифеста, зато имеет гранты, премии, фестивали, и самое главное — ощущение морального превосходства, которое разливается по тексту густым сиропом. В этом жанре автор приходит к канону, как ревизор в запылённый архив, и объявляет: всё было написано не так, не тем голосом, не с той точки зрения, а теперь, наконец, будет правильно. Персиваль Эверетт со своим романом «Джеймс» делает именно это...

Хармс умер от голода в тюремной психбольнице, его жена бежала в Венесуэлу, а рукописи двадцать лет ждали хозяина в неразобранном чемодане. Такую историю не смог бы выдумать даже сам Хармс. Даниил Хармс — это человек, который изобрёл литературу абсурда раньше, чем Ионеско научился складывать буквы во французские слова. «Старуха», «Случаи», «Елизавета Бам», «Ёлка у Ивановых» — тексты, после которых Европа с изумлением обнаружила, что весь свой хвалёный абсурдизм она получила в наследство от ленинградского чудака в гольфах и с черепом на цепочке...

Пока рынок штамповал попаданцев, оборотень опрокинул борщ, великан сломал лопату, витязь спит в чужой постели. Когда Сергей Салмин из Пскова тридцать лет подряд писал роман «Между двумя закатами», русское фэнтези успело родиться, встать на ноги, обрасти мускулами, растолстеть, обанкротиться духовно и превратиться в конвейер по производству одноразовых книг, которые забываешь ещё до того, как закрыл последнюю страницу, — если, конечно, у тебя хватило воли до неё добраться. За эти три десятилетия жанр...

Есть неприятный факт, который книжный рынок предпочёл бы не озвучивать вслух: в 2026 году читатель не перестал читать — он перестал доверять новому. Современная русская проза сегодня живёт в режиме осторожного дыхания. Она не врёт — она недоговаривает. Не молчит — но и не говорит. И в этом странном полутоне, где текст боится собственной интонации, читатель вдруг делает шаг назад. Не в прошлое — в зону, где слова ещё могли причинять неудобство. Туда, где уже никто не извиняется за сказанное. Именно...

Ну что, рубрика «ТамИздат» снова вытащила из чемодана с двойным дном очередной артефакт — на этот раз от Владимир Сорокин. И не просто артефакт, а почти сакральный: маленькая книжка, которую продают как «итог», «сумму» и чуть ли не «прощание с русской литературой». А внутри — 140 страниц, на которых автор, похоже, окончательно разобрался не с русским сознанием, а с самим собой. Начнём с главного скандала: Сорокин… написал добрую книгу. Да-да, тот самый человек, который десятилетиями вскрывал культурные нарывы скальпелем, вдруг достал пластырь с ромашками...

Гай Ричи снял Холмса в третий раз. Холмс не выжил. Четвёртого марта 2026 года на Prime Video вышел сериал «Молодой Шерлок» — восемь серий, режиссёр Гай Ричи, по мотивам книг Эндрю Лейна. На девяностой секунде первой серии голый по пояс юноша с лицом модели из каталога нижнего белья получает кулаком в челюсть в тюремном дворе, и если вы в этот момент подумали про Василия Ливанова, который раскрывал преступления века одним поворотом головы и щепоткой табака из персидской туфли, — поздравляю, вы старый человек, и вам здесь больше не рады...