Книгосмотр. Больно, но по делу

​Оу, вы русский? Нет. Тогда вы украинец! Нет. Ну.... быть может беларус?? Нет. Да кто ж вы, мать вашу, такой!!! Я ЧЕРКЕС! Кто??!!! Именно с таким лицом средний зритель, случайно открывший программу Канн-2026, будет смотреть «Варенье из бабочек» — новый фильм Кантемир Балагов по сценарию Марина Степнова. Русский режиссер в эмиграции снимает англоязычную драму о черкесской диаспоре в Нью-Джерси. Ирландский актер играет человека с Кавказа, американская актриса страдает в кадре под приглушенный эмбиент, а Моника Беллуччи появляется где-то посередине как оживший символ европейского артхауса...

Дядька из «Смака» написал повесть с ангелом на подоконнике, двустволкой и арматурой. Литературные критики не заметили — они были заняты чем-то важным. Андрей Вадимович Макаревич (признан в РФ иноагентом) написал повесть «Евино яблоко» — и пока вы перечитываете это предложение второй раз, пытаясь понять, не опечатка ли, не Пелевин ли, не перепутали ли чего в редакции, — нет, всё правильно: тот самый Макаревич (признан в РФ иноагентом), который тридцать лет жарил омлеты в телевизоре и полвека пел про...

Итак, вам всем известно, зачем мы собрались, ведь мы собираемся уже не первый год ради одной и той же цели: найти того же самого убийцу, просто в очередной раз в новых декорациях. Удивлены? Ничуть. Ведь я — Ричард Осман, штамповщик детективов для тех, кто раскрывает убийства, сидя в удобном кресле. Пятый труп. Пятый заход в один и тот же пансионат литературного комфорта. Пятая попытка продать читателю ощущение, будто перед ним не франшиза, а «теплая встреча со старыми друзьями». И вот на сцену выкатывается...

Единственная книга в мировой литературе, из которой сбежал реквизит. Ему девяносто — а реквизит до сих пор не пойман. Есть только одна книга в мировой литературе, из которой сбежал реквизит, — и до сих пор не пойман. Вымышленная книжка в замшевом переплёте вылезла из романа и поступила в продажу, авиакатастрофа из финала выждала тридцать пять лет и повторилась с автором на настоящем самолёте, а главный персонаж, застреленный из дробовика в девятнадцатой главе, потом явился к писателю в реанимацию...

Действующий депутат Госдумы от КПРФ написал роман о подростке, который мастурбирует на чужие исповеди и теряет девственность с сибирской самогонщицей. Сергей Шаргунов написал роман «Попович», и русская литература получила то, чего ей так не хватало: миллион двести тысяч знаков о том, как сын московского священника героически мастурбирует на украденные исповеди прихожанок, теряет девственность с сибирской самогонщицей в силиконовых губах, а между делом — крестится, кается, алтарничает, плачет на Пасху...

Богданова вышла из операционной с романом. Барнс туда даже не собирается — он пишет про лейкемию, не вставая из кресла Книжный сезон 2026 года открылся не скандалом на ярмарке и не битвой издательств за дебютанта — он открылся скрипом каталки по больничному коридору, вкатываемой прямиком в редакцию. Автофикшн как жанр за последние годы прошёл полный курс лечения: автофикшн про развод — полежал на капельнице, выписался, побежал в лонг-лист «Большой книги». Автофикшн про абьюз — подлечили антибиотиками сочувствия, отпустили на ярмарочные круглые столы...

Как пятнадцать пенсионеров в орденах проголосовали за убийство и перешли к фуршету В русской литературе вторые части романов выживают реже, чем хомяки на автобане. Из десяти продолжений восемь пишутся, потому что издатель пригрозил, одно — потому что автор развёлся и алиментов не хватает, и лишь одно — потому что действительно есть что сказать. Кунсткамера русских сиквелов обширна: один прозаик забыл отчество героя и на презентации объяснил это постмодернизмом — ему поверили, потому что в России постмодернизмом можно оправдать всё, включая несварение желудка...

Братья-вгиковцы экранизировали чужую тюрьму и собрали 325 миллионов. Рубанов сидел три года, а Петров — два часа экранного времени. Представьте: вы приходите в поликлинику, садитесь в кресло стоматолога, открываете рот, и тут выясняется, что врач — это двадцатичетырёхлетний мальчик, который зубов живьём не видел, но зато посмотрел все видеоблоги бывших дантистов на ютубе, прочитал учебник анатомии и, главное, его папа — заслуженный хирург, а бормашину подарил папин друг. Вы бы, конечно, выплюнули тампон и убежали...

В книжном бизнесе накрыли банкет, на который хозяина не позвали В российском книжном мире случилось событие, которое по степени изящества напоминает момент, когда в дорогой ресторан вваливается компания, не бронировавшая столик, но уже рассевшаяся по бархатным стульям, развернувшая салфетки, потребовавшая карту вин и ведущая себя так, будто заведение принадлежит ей по праву крови, духа и намерения, — а настоящему хозяину, который тридцать лет выстраивал кухню, подбирал шеф-поваров, договаривался...

Эти книги, пахнут шинелью и махоркой. Подделать этот запах невозможно Есть один стол, за который мы садимся без усмешки. Без прищура, без заточенного ножа рецензента и без желания проверить, из чего на самом деле сварили бульон. Потому что за этим столом сидят люди, которые варили из настоящего, и настоящее в их случае — не метафора, а вполне конкретные окопы, конкретный голод, конкретная смерть, ходившая по соседнему блиндажу так буднично, будто заглядывала за солью. Виктор Некрасов написал «В окопах...

Одна строчка уронила главную литературную премию страны Двадцать второго апреля две тысячи двадцать шестого года в пресс-центре ТАСС председатель экспертного совета «Большой книги» Андрей Аствацатуров, человек с безупречной филологической выправкой и голосом, которому доверяешь даже когда он зачитывает меню в столовой, торжественно огласил длинный список двадцать первого сезона премии — двадцать девять произведений в номинации «Художественная проза», десять в нон-фикшн, итого тридцать девять, всё...

Жила-была Книга. Не в подвале, не в самиздате, не в трепетной ссылке на «гугл-диск по запросу», а вполне официально - на ЛитРес, среди тысяч себе подобных, где каждая обложка кричит, каждая аннотация обещает, а рейтинг дышит в затылок как участковый в плохом настроении. Книга лежала три года. Ее покупали - иногда из любопытства, иногда из злости. Ее читали - иногда до конца, иногда до середины, где уже становилось ясно, что автор не шутит, а это, простите, серьезно. Ее ругали с огоньком, с искрами, с тем особым интернетным вдохновением, когда рецензент внезапно становится прокурором...