Книголюбие

Вы когда‑нибудь закапывали "почившую в бозе" кошку под крыльцом? Наши предки вполне. Порог для древнего славянина граница миров. Своё и чужое. Тёплое безопасное жильё и холодная темнота, где водятся навии, русалки и прочая нечисть... Чтобы нечисть не сунулась внутрь, под порог клали что‑нибудь острое. Или живое. Или мёртвое. Лучше всего череп...

Вечер, за окном моросит, на плите томится кастрюля. И вроде бы всё есть, а чего-то главного не хватает. Того самого, когда несёшь ложку ко рту, а за ней тянется ниточка воспоминаний. Бабушкины пироги, праздничный стол у деда, солёные огурцы из бочки, хрустящие так, что слышит соседняя улица. Мы едим каждый день, но давно потеряли связь с тем, что на самом деле стоит за едой на нашей тарелке... И тут появляется книга, которая эту связь возвращает...

В 1986 году, когда архив Маргарет Митчелл вскрыли для исследователей, в одной из папок нашли короткую заметку, написанную её рукой. Там было три слова: «А что дальше?» Роман «Унесённые ветром» заканчивается туманом, уходящей фигурой Ретта и фразой, которую знает каждый. Но сама Митчелл, как выяснилось, иногда думала: а что, если повернуть повествование иначе? Она не писала продолжение, просто оставила вопрос в воздухе. И только спустя почти полвека нашёлся человек, который ответил на него...

Петербург, половина восьмого утра, 14 декабря 1825 года. Мороз градусов под двадцать пять. Снег хрустит так, что слышно за квартал. На Сенатскую площадь из переулков выползают серые солдатские колонны. Люди в шинелях вдыхают морозную стужу. Офицеры в эполетах, покрытых инеем, то и дело оглядываются, не идут ли следом жандармы. Лошади бьют копытами, из ноздрей валит густой пар. Через три часа здесь будут стоять три тысячи штыков. А прямо перед ними правительственные войска, вчетверо больше...

Когда человек говорит «хочу открыть своё дело», в его голове обычно крутится одна из двух картинок. Глянцевая, где он стоит у входа в уютное заведение, там пахнет свежей выпечкой и кофе, сотрудники улыбаются, гости аплодируют... И тревожная, где горы бумаг, проверки, кредиты, текучка персонала и пустой кассовый аппарат по вечерам... Только первая случается раз в сто лет, а вторая бывает с каждым, кто входит в ресторанный бизнес без карты. Ирина Измайлова такую карту нарисовала...

Вы идёте по Петербургу. Моросящий дождь, гранит, отражения в лужах. Поднимаете голову, а над вами нависает золотой купол. Такой огромный, что кажется: сейчас небо расколется... Туристы щёлкают селфи. Экскурсоводы талдычат про колонны из малахита. Но вы-то знаете: под этой позолотой сорок лет чьей-то одержимости и одна история, которую не придумал бы даже Дюма. Ирина Измайлова взяла эту историю и написала книгу «Собор. Роман о петербургском зодчем». Не сухой перечень дат и фамилий. Живая, дышащая, местами страшная книга о человеке, который сделал невозможное...

В детстве я верил, что сказки заканчиваются свадьбой. Иван-царевич скачет на сером волке, Василиса выплывает из тыквы‑кареты и всё, финал, можно выключать свет... Мы привыкли к этим историям как к старым плюшевым зайцам: мягко, безопасно, без подвоха. А потом вырастаем и замечаем, что плюшевый заяц почему‑то с клыками...

Однажды я наблюдал сцену. Друг пришёл в гости с сыном десяти лет. Мальчик сел на диван, достал телефон и ушёл в него так глубоко, что даже когда я поставил перед ним тарелку с печеньем, он не оторвался. Папа вздохнул и сказал: «Ну вот, опять». Я промолчал, потому что сам иногда делаю то же самое. Решение есть. Оно не в том, чтобы отобрать гаджет и крикнуть «иди почитай». Это не работает. Работает другое: дать в руки что-то настолько интересное, что экран моментально становится скучным...

Входим в пекинский переулок. Слева женщина раскатывает тесто для пельменей ладонями, без скалки, будто мнёт глину. Справа из котла валит пар с нотой сычуаньского перца, язык немеет ещё до того, как вы попробовали. Кто-то рядом рубит ножом рыбу так быстро, что лезвие становится серебряным пятном... Константин Щепин написал «Китай кулинарный». И если вы думаете, что это очередной сборник рецептов «как приготовить рис с яйцом за пять минут», вы ошибаетесь как иностранец, который впервые пробует мапо тофу и ожидает обычный соевый соус...

Вы когда-нибудь пробовали назвать хотя бы пять фамилий русских художниц XIX и начала XX века? Не суетитесь. Я серьёзно. Репин легко. Васнецов пожалуйста. Левитан, Коровин, Куинджи, Серов, Врубель... Как семечки щёлкаете. А теперь рискните кого-то из женщин. Ну хоть одну. Софья… стоп, какая Софья? Сухово-Кобылина? А кто это? Елена Поленова? Сестра того самого Поленова? Ах да, она тоже рисовала...

Нет, не сувенирные пряники с кремлёвскими башнями и не нарезку «столичной» в гастрономе у метро. Я о другом... Про запах дрожжевого теста из подворотни на Поварской. Про горячий пирожок с ливером, который бабуля продаёт с лотка у Никитских ворот, и вы вдруг понимаете: вот оно детство, которого у вас, может, и не было в Москве, но оно вдруг становится вашим. Книга Юлии Евдокимовой «Москва домашняя» . Открываешь её...

Начинается с запаха. Не с рекламного слогана и не с обещания «уникальной возможности». С настоящего запаха чужой кухни в горах, где тебя встречает смесь дыма, свежеиспечённого хлеба и влажной зелени, которую только что порвали руками.... Залина Борисова входит в эту дверь и тянет за собой. «Кухня гор. Невероятные кулинарные приключения» книга, которая пахнет. Бумага здесь не отдаёт типографской краской, а утренним сыром, которого касались пальцы горянки в пять утра...