Клуб любителей рассказов. Алла Баталина

Катя возвращалась с работы домой в тот самый будничный четверг, когда сил хватало только на то, чтобы доползти до дивана и уткнуться лицом в подушку. Вечером город шумел, люди спешили к своим делам, а ей хотелось тишины и горячего чая. У пешеходного перехода она остановилась, глядя на красный сигнал светофора. Рядом встал мужчина — высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и ясными голубыми глазами. Он повернул голову, посмотрел прямо на неё и неожиданно спокойно улыбнулся — открыто, по‑доброму, без наглости и дешёвого приёма...

Елена Николаевна всегда считала себя сильной женщиной. Когда муж, Костя, собрал чемодан со словами: «Лен, я задыхаюсь. Мне нужно пространство, понимаешь?», она не плакала. Она просто закрыла за ним дверь и пошла варить суп для пятилетней Вики. Костя ушёл в «пространство», которое оказалось комфортной квартирой его новой пассии без детей и финансовых проблем. А Елена осталась с ипотекой, работой бухгалтера и дочерью, для которой она стала и мамой, и папой, и банкоматом. Они жили неплохо. Елена работала в крупной строительной фирме, зарплата была белая, премии регулярные...

В пять утра город выглядит как декорация к чёрно-белому фильму. Серый асфальт, серые стены панельных домов, серое небо, готовое вот-вот расплакаться дождём или снегом. В этом сером мире единственным живым звуком было ритмичное шуршание. Вжик-вжик. Вжик-вжик. Лёша мёл двор. Ему было двадцать шесть, но со спины, в мешковатой спецовке с надписью «ЖЭУ-4» и надвинутой на глаза шапке, он казался стариком. Он прихрамывал на левую ногу, опираясь на метлу как на посох. Его лицо, обветренное, с ранними морщинами у губ, выражало ту особую степень усталости, которая не лечится сном...

Огни большого города манили Алину, как мотылька лампа в летнюю ночь. Она приехала из своего Глухова — маленького села, где из развлечений были только клуб по субботам да сплетни на лавочке — с одной чёткой целью: вырваться. Никогда больше не носить резиновые сапоги, не полоть грядки под палящим солнцем и не считать копейки до получки. В городе она устроилась продавцом-консультантом в магазин элитной косметики в огромном торговом центре. Работа ей нравилась. Здесь пахло дорогими духами, вокруг сияли зеркала и витрины, а клиентки выглядели как богини, сошедшие с обложек журналов...

Мария Петровна жила так, как мечтают жить многие городские, уставшие от шума и пыли. Дом — крепкий, кирпичный, с резными наличниками, которые муж, Иван, вырезал сам долгими зимними вечерами. Сад — яблони, вишни, кусты смородины, сгибающиеся под тяжестью чёрных ягод. И воздух — такой чистый, что его хотелось пить, как родниковую воду. Иван был мужик справный. Широкоплечий, с руками, которые, казалось, могли гвозди в узел завязывать. Работал он у местного фермера, Павла Иваныча, на комбайне и тракторе...

В двадцать три года мир кажется бесконечным, а горизонт — достижимым, стоит только протянуть руку. Олег и Лена жили именно в таком мире. Они снимали крошечную «однушку» на окраине, где обои отходили от стен, а из окон дуло так, что приходилось спать в шерстяных носках. Но им было тепло. Тепло от любви, от планов на будущее, от амбиций. Олег был талантливым архитектором, только закончившим вуз. Он горел идеями, чертил по ночам проекты небоскребов и говорил: — Ленка, подожди пару лет. Я открою своё бюро...

Ноябрьский вечер выдался колючим и ветреным. Тамара поплотнее задернула шторы в детской, поправила одеяло на пятилетнем Павлике и тихонько вышла из комнаты. В доме пахло яблочным пирогом и спокойствием — тем особым, деревенским спокойствием, которое наступает, когда все дела переделаны, а за окном гудит непогода. Она спустилась на кухню, чтобы заварить себе чаю с мятой. Ей нравилась эта жизнь. Тихая, размеренная. Дом, доставшийся от бабушки, был крепким, тёплым, всего в десяти километрах от города,...

В старой «хрущёвке» на окраине города время текло иначе. Оно капало из неплотно закрытого крана на кухне — кап, кап, кап. Оно шуршало в старых обоях, где, казалось, жили мыши или воспоминания. Оно застывало в мутных стеклах серванта, за которыми стоял парадный сервиз «Мадонна», ни разу не использованный по назначению. Вере Павловне было семьдесят восемь. Её мужу, Петру Игнатьевичу, — восемьдесят два. Утро начиналось одинаково. Петр Игнатьевич, кряхтя и шаркая стоптанными тапками, шёл ставить чайник...

Когда Лена впервые увидела Максима, она подумала, что именно так выглядят герои романов, которые она читала под одеялом с фонариком. Это было в университетской библиотеке. Лена, первокурсница филфака, пыталась достать с верхней полки тяжеленный том «Зарубежной литературы». Максим, студент третьего курса истфака, подошёл сзади, легко снял книгу и протянул ей с улыбкой, от которой у Лены, казалось, перестало биться сердце. — Держи, малышка. Не урони науку на ногу, — сказал он, и в его голосе слышалась та уверенность, которая так нравится юным девушкам...

Аня всегда знала, как пахнет её будущее. Оно пахло хлоркой, кварцевой лампой и накрахмаленными халатами. Пока другие девочки в классе мечтали стать актрисами или моделями, Аня лечила плюшевых медведей, ставила уколы подушкам и зачитывалась медицинской энциклопедией, которую выпросила у родителей на день рождения. В её семье не было врачей, но мама и папа гордились выбором дочери. — Наша Анечка будет людей спасать, — говорил отец, поглаживая её по голове тяжёлой, мозолистой рукой. — Благородное дело...

Марина жила в мире приглушённых тонов и тихих звуков. В её шестнадцать лет жизнь уже успела начертить вокруг неё невидимый меловой круг, за который она старалась не выходить. Этот круг был очерчен запахом корвалола, старыми корешками библиотечных книг и вечным ощущением нехватки — нехватки времени, денег, радости. Она училась в десятом классе обычной средней школы. Была той самой девочкой, которую учителя хвалят за прилежание, а одноклассники просто не замечают. «Серая мышка», «заучка» — эти ярлыки...

Жизнь шестилетней Ани была похожа на хождение по минному полю. Она знала: если папа пришёл домой и громко хлопнул дверью — нужно замереть и стать невидимой. Если он молчит и тяжело дышит — нужно спрятаться под кровать или в шкаф, за старые мамины пальто. А если он начинает говорить тем самым тягучим, липким голосом, от которого мурашки бегут по коже, — значит, сегодня будет крик. Они жили в небольшой двухкомнатной квартире на окраине посёлка. Мама, Вера Павловна, была тихой женщиной с вечно опущенными плечами и глазами побитой собаки...