Байки у камина

Бабушка умерла в конце августа, когда вишня уже отошла, а яблоки еще не налились. Я приехал на похороны из Москвы, отсидел поминки, выслушал положенные слова и остался в доме один - разбирать вещи. Дом был старый, деревянный, с палисадником и с огромной русской печью, которая занимала полдома. Бабушка в этой печи пекла хлеб, томила молоко. За домом был огромный сад, который бабушка растила полвека. Яблони - «антоновка» и «белый налив», вишни - раскидистые, с низкими ветками. Но одна вишня стояла почти в центре сада и на ней были самые вкусные ягоды...

Я живу в доме, где два подъезда, семнадцать этажей и триста сорок семь квартир. Если верить табличке у домофона. В этом доме всегда шумно. С утра - дрель соседа сверху, днем - телевизор из квартиры напротив, вечером - музыка из машины под окнами. Ночью - тишина, но она какая-то тревожная, натянутая, готовая в любой момент взорваться чьим-то криком или сигнализацией. Я привык. Как все привыкли. Но несколько лет назад в нашем доме появился человек, о котором никто ничего не знал. Он не жил здесь - по крайней мере, его не было в списках жильцов...

История эта началась с того, что умер дальний родственник. Двоюродный дед, которого я видел всего два раза в жизни - на детских фотографиях и на похоронах бабушки, где он стоял в углу, маленький, сухонький, в старом пиджаке, и никто с ним не разговаривал. Звали его Николай Петрович. Жил он в городе, который я никогда не посещал, в квартире, где никогда не был. И когда пришло известие о его смерти, я испытал не горе, а странное чувство вины - перед человеком, которого даже не удосужился узнать. По завещанию мне досталась его квартира...

В кофейне на углу Ленина и Советской, той самой, где вечно очередь и пахнет так, что хочется стоять даже если не нужен кофе, работает парень по имени Глеб. Я заметил его не сразу. Сначала я был просто клиентом - забегал по утрам, брал американо с собой, кивал, платил, уходил. Стандартный ритуал, в котором нет места вниманию к тем, кто стоит по ту сторону стойки. Но однажды я обратил внимание на стаканчики. Я работаю в центре города, в офисе с панорамными окнами и видом на крыши. Коллектив у нас шумный, молодой, и кофе мы пьем ведрами...

Про эту историю мне рассказал знакомый, который ездит в глухие деревни за медом. Сам я тому не свидетель - могу только ручаться, что человек он трезвый и склонности к выдумкам не имеет. Есть в нашей области место гиблое. Называется Ключи. Когда-то было большое село, колхоз, школа, ферма. А теперь - восемь домов, в которых еще теплится жизнь, и десятки брошенных, с пустыми глазницами окон. Дорога туда - гравийка с ямами, по которой на обычной машине лучше не соваться. Но есть в этих Ключах одна странность...

История эта приключилась со мной в ноябре, когда промозглый ветер гоняет по улицам мусор и одинокие души, у которых нет причин сидеть дома. Я возвращался с поздней встречи, замёрзший и вымотанный, и заказал машину на углу у круглосуточного магазина. Автомобиль подъехал не сразу, минуты через три, и я уже хотел отменить заказ, но дверца распахнулась, и хриплый голос сказал: - Садись, командир, не мёрзни. Я тут кофе загружал, прости за задержку. В салоне пахло растворимым кофе и бензином. За рулём...

История эта началась с ремонта. Мы купили сталинскую квартиру в центре города, с лепниной и дубовым паркетом, который решили вскрыть. Под третьей доской от стены, в пыльной нише, лежал завёрнутый в газету предмет. Я развернул и на меня посмотрел строгий господин в пенсне. Мужчина лет сорока, в идеально сшитом сюртуке, с высоким воротничком и пронзительным, даже немного уставшим взглядом. Он сидел, положив одну руку на толстую книгу. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «На добрую память...

Первое января. Парк был погружен в хрустальную, звенящую тишину. Снег, пушистый и нетронутый, искрился под редким солнцем, будто кто-то рассыпал по земле алмазную пыль. Оля шла по знакомой аллее, и каждый её шаг отдавался в душе пустотой. В ушах всё еще звенел вчерашний звонок. «Оль, я… мы расстаемся. Это не сработало. Прости». Ни предыстории, ни объяснений. Просто конец. Полгода планов, смеха, развешанных вместе гирлянд, выбранной с такой любовью ёлки… Итог - тарелки с никем не тронутым оливье, «Иронией судьбы» досмотренной до конца в гордом одиночестве и эта прогулка, будто сквозь вату...

Это была не осень, а ранняя весна 1947 года. В доме пахло не яблоками, а свежей краской, сырой штукатуркой и надеждой. Стены, истосковавшиеся по теплу, впитывали смех и гулкие шаги. Николай, ещё не муж, а просто Коля, высокий и неуклюжий, как жеребёнок, с сияющими глазами заносил через порог их первое, общее имущество — тяжёлый деревянный сундук. — Куда, хозяюшка? — кричал он в пустоту комнат, и голос его гулял эхом. — В спальню! — отзывался звонкий голос из глубины дома. Анна, двадцатилетняя Аня,...

Антон стоял у двери кабинета начальника, чувствуя, как ладони покрываются липким потом. Он повторял про себя одну и ту же фразу, выученную наизусть за три ночи бессонницы: «Иван Петрович, я хотел бы обсудить возможность пересмотра моего оклада». Три года. Три года он приходил в эту компанию к девяти утра, уходил в восемь вечера, выполнял работу за себя и того парня из соседнего отдела, который вечно «завален срочными проектами». Три года он получал одну и ту же зарплату, пока цены на всё вокруг ползли вверх, а коллеги хвастались премиями...

Анна всегда считала, что настоящая любовь должна быть громкой. Как в фильмах — с признаниями на весь вокзал, букетами размером с дерево и страстными спорами до рассвета. Её предыдущие отношения были именно такими: бурными, эмоциональными, исчерпывающими. И пустыми. С Марком всё началось тихо. Они познакомились на курсах испанского, куда Анна записалась после разрыва с очередным «громким» романом. Первое, что она заметила, — его спокойные глаза и то, как он аккуратно подчёркивал слова в учебнике...

Таня шла по дорожке в парке. Стояла осень, было тепло и пахло листвой и землей. Воздух был прозрачным и медовым от низкого солнца, которое пробивалось сквозь рыжие кроны кленов и рисовало на асфальте кружевные тени. Она шла медленно, стараясь не шуршать слишком громко – чтобы не спугнуть этот совершенный, хрупкий момент покоя. Она любила это время года за его тихую, мудрую красоту. Не за буйство красок, а за ту тонкую грусть, которая была похожа на нежность. Под ногами мягко хрустел ковер из листьев – шуршащие письма от лета, написанные охрой и багрянцем...