Калейдоскоп судеб. Писатель | Артемида

— Чужая кровь! — Инка выдохнула это мне в лицо, и от неё пахло дешёвым луком и застарелой обидой. — Пошла вон из-за стола, Алевтина. Ты здесь никто. И мать моя тебе ничего не должна была. Она толкнула меня в плечо. Несильно, но я, уставшая от двенадцатичасовой смены на фабрике и трёх дней беготни с похоронами, не удержалась. Стул скрипнул по линолеуму, и я оказалась на полу, прямо у облупившегося подоконника, где засыхала папина любимая герань. Родственники за столом замерли. Тётя Люба выронила вилку, и та со звоном ударилась о тарелку с остывшими блинами...

Звук рвущейся плотной бумаги в тишине гостиной прозвучал как выстрел. Артём рвал старательно, с каким-то утробным наслаждением, сводя крепкие лопатки под тонкой рубашкой. Клочки летели на липкую от праздничного морса скатерть, падали в тарелки с остатками оливье и тонули в соуснике. — Вот и всё, Ника. Нет бумажки — нет проблемы. Теперь ты нормальная жена, а не владелица заводов и пароходов, — он бросил последнюю горсть ошмётков мне в лицо. — Мам, наливай. Кажется, мы наконец-то договорились. Раиса Павловна, моя свекровь, сидела во главе стола, прямая, как инквизитор на допросе...

Запах свежего картона и типографской краски в моей студии обычно успокаивает, но сегодня он казался удушливым. Я стояла у своего гордости — нового плоттера для резки упаковки, когда дверь распахнулась без стука. В холл, который я только что закончила переоборудовать под выставочную зону, ворвалась Инесса. Моя свекровь, в своём неизменном норковом манто даже в марте, и с выражением лица человека, который только что выиграл войну. За ней семенил Эдуард, мой муж, пряча глаза за дужками очков, и целая делегация родственников — тётка из Рузаевки, племянники, какие-то кузены...

Борщ был наваристый, с густой сметаной и запахом чеснока. Нина Викторовна всегда хвасталась этим рецептом, называя его «семейным наследием». В 19:12 по настенным часам с тяжелым медным маятником это наследие ровным ярко-алым потоком хлынуло мне на грудь. Жирная жидкость мгновенно пропитала белый шелк платья от «Max Mara», за которое я отдала тридцать восемь тысяч рублей две недели назад. Горячо не было — суп успел остыть до пятидесяти градусов, пока Нина Викторовна произносила тост за «настоящих, своих людей»...

Запах горелой бумаги — это запах умирающего времени. Он не похож на аромат костра в лесу или дым от осенних листьев. В нем есть что-то киммерийское, тяжелое, отдающее вековой пылью и горьким клеем старых переплетов. Лидия стояла на ступенях веранды и чувствовала, как этот запах пропитывает её волосы, кожу, самую глубину легких. Под крыльцом, в старом эмалированном тазу, догорала её жизнь. Раиса Степановна, её свекровь, которой в этом году исполнилось семьдесят восемь, стояла рядом. В руках она сжимала длинную палку, которой методично ворошила пепел, не давая уголкам фотографий уцелеть...