Калейдоскоп судеб. Писатель | Артемида

Чёрное платье висело на мне как чужая кожа. Я его купила вчера, в первом попавшемся магазине. Стояло ужасно. Но какая разница? Мы хоронили не моего родственника. Дядю Геннадия. Его любимого дядю Витю, который подарил нам свадебный сервиз. Тот самый, что разбился в первую же семейную ссору. Поминки собрали всю родню Геннадия. Двадцать три человека. Я знала точную цифру, потому что пересчитала тарелки, когда помогала свекрови накрывать. Двадцать три тарелки, двадцать три стакана, двадцать три пары глаз, которые меня не видели...

Первое правило в доме Тамары Николаевны: разговоры за столом ведут только взрослые. Взрослые — это она и Виталий. Я и дети — молчим, едим, слушаем. Моё мнение по поводу котлет, политики или ремонта в подъезде никто не спрашивал. Оно было лишним, как пятое колесо у телеги. Мне его и высказывать было негде. Второе правило: мама всегда права. Даже когда она категорически не права. Спорить — значит устраивать сцену, показывать дурной пример детям и расстраивать Виталия. А Виталий после конфликтов с матерью три дня ходил мрачный, как туча, и молчал...

Сейчас, спустя два года, я иногда ловлю себя на мысли: а что было бы, если бы я заплакала тогда? Если бы упала на колени, схватилась за его рукав, заговорила тем сдавленным голосом жертвы, который он слышал от меня десять лет. Возможно, всё сложилось бы иначе. Может, мы даже остались бы вместе. В том доме, с теми стенами, которые помнят каждый мой тихий шаг. Но я не заплакала. И знаете, самое странное — я даже не хотела. В тот момент, когда должно было разорваться сердце, внутри стало тихо. Пусто и тихо, как в доме после отъезда гостей...

В нашем доме всегда было чисто, тихо и холодно. Не от сквозняков — от молчания. Всеволод приходил с работы, кивал, ужинал, смотрел телевизор. Спал спиной ко мне. Утром повторялось. Это не была жизнь — это была длинная пауза между вдохом и выдохом, которая длилась шесть тысяч двести пять дней. Я перестала замечать, когда это началось. Сначала он просто меньше говорил. Потом перестал спрашивать, как день. Потом его взгляд стал скользить мимо меня, будто я была прозрачным стеклом, которое нужно иногда мыть, но не замечать...

Мой телефон молчал уже третью неделю. Абсолютно. Даже спам-рассылки обходили стороной. Я ставила его на зарядку, смотрела на чёрный экран, будто он мог внезапно ожить и выдать хоть одно оповещение. Ничего. Тишина, которая звенела в ушах громче любого оркестра. Двадцать три года. Именно столько я носила фамилию Руслана. Не своё красивое, девичье — Астахова, а его, тяжёлое и чуждое — Крутов. Двадцать три года я была Ангелиной Крутовой. Удобной. Предсказуемой. Невесткой, которая всегда на своём месте...