Калейдоскоп судеб. Писатель | Артемида

Запах свежего картона и типографской краски в моей студии обычно успокаивает, но сегодня он казался удушливым. Я стояла у своего гордости — нового плоттера для резки упаковки, когда дверь распахнулась без стука. В холл, который я только что закончила переоборудовать под выставочную зону, ворвалась Инесса. Моя свекровь, в своём неизменном норковом манто даже в марте, и с выражением лица человека, который только что выиграл войну. За ней семенил Эдуард, мой муж, пряча глаза за дужками очков, и целая делегация родственников — тётка из Рузаевки, племянники, какие-то кузены...

Борщ был наваристый, с густой сметаной и запахом чеснока. Нина Викторовна всегда хвасталась этим рецептом, называя его «семейным наследием». В 19:12 по настенным часам с тяжелым медным маятником это наследие ровным ярко-алым потоком хлынуло мне на грудь. Жирная жидкость мгновенно пропитала белый шелк платья от «Max Mara», за которое я отдала тридцать восемь тысяч рублей две недели назад. Горячо не было — суп успел остыть до пятидесяти градусов, пока Нина Викторовна произносила тост за «настоящих, своих людей»...

Запах горелой бумаги — это запах умирающего времени. Он не похож на аромат костра в лесу или дым от осенних листьев. В нем есть что-то киммерийское, тяжелое, отдающее вековой пылью и горьким клеем старых переплетов. Лидия стояла на ступенях веранды и чувствовала, как этот запах пропитывает её волосы, кожу, самую глубину легких. Под крыльцом, в старом эмалированном тазу, догорала её жизнь. Раиса Степановна, её свекровь, которой в этом году исполнилось семьдесят восемь, стояла рядом. В руках она сжимала длинную палку, которой методично ворошила пепел, не давая уголкам фотографий уцелеть...

Звук удара был коротким и сочным, как треск лопнувшей на морозе доски. Моя голова мотнулась влево, и в глазах на мгновение потемнело, словно кто-то выключил свет во всём Златоусте. На языке появился знакомый вкус железа — прикусила щёку. Тяжёлое золотое кольцо на пальце свёкра оставило на моей коже саднящий след. В свадебном шатре, пахнущем лилиями и дорогим парфюмом, повисла тишина, которую можно было резать ножом для торта. Около восьмидесяти человек застыли в самых нелепых позах: кто-то с вилкой у рта, кто-то с поднятым бокалом...

В гостиной старого дома, срубленного еще моим дедом из лиственницы, было тесно и душно. Двадцать два человека — если считать с дальними племянниками и «седьмой водой на киселе» — сидели за длинным столом, накрытым по случаю девяти дней со дня смерти деда. Пахло мерзлой хвоей, пирогами с омулем и старой пылью, которую не вытравить даже самой тщательной уборкой. На подоконнике хрипел радиоприемник «Океан» — старый, с облезлыми деревянными боками, он ловил какую-то местную волну, выдавая сквозь треск помех заунывные якутские напевы...

Золотое звено хрустнуло с таким звуком, будто кто-то перекусил сухую макаронину. Резкий рывок обжег кожу на задней стороне шеи, и Валерия почувствовала, как тонкая цепочка — её подарок самой себе на тридцатилетие — скользнула вниз, за корсаж вечернего платья...

Спина встретилась с окрашенной в казённый голубой цвет стеной ровно в 11:02. Удар был не столько болезненным, сколько гулким — старая штукатурка поликлиники №4 города Нижний Тагил отозвалась сухим хрустом где-то внутри перекрытий...

Белизна здесь была не праздничной, не слепящей. Она была вязкой, как остывшая манная каша, и пахла хлоркой, перемешанной с каким-то металлическим привкусом, который Дарья чувствовала на кончике языка. Потолок казался бесконечным полем, по которому ползали тени от ламп, похожие на огромных серых насекомых. Дарья смотрела на них, пытаясь уцепиться взглядом хоть за что-то, кроме этой пульсирующей, разрывающей на части боли, которая накатывала ритмичными волнами. Мир сузился до размеров родильного стола и колючего серого одеяла, на котором едва читался синий штамп «Горбольница №3»...

Жирная жидкость температурой около семидесяти градусов по Цельсию ударила в область груди и мгновенно пропитала вискозную ткань платья. Суп был грибной, на густом курином бульоне, с обилием моркови и домашней лапши. Вес содержимого кастрюли составлял примерно три килограмма. Тамара зафиксировала момент контакта: 17:42 по местному времени. В гостиной частного дома, расположенного на окраине Прокопьевска, находилось девятнадцать человек. Из них: трое близких родственников, четверо соседей и двенадцать сотрудников цеха «Сибирский стиль», приглашенных на празднование пятилетия фирмы...

Край тяжелой кожаной папки — бордовой, с золотым тиснением «Архив» — ударил Елену по скуле. Звук был сухим и хлёстким, как выстрел в закрытом тире. Голова дернулась вправо, в ушах мгновенно зашумело, а перед глазами рассыпались белые искры, похожие на помехи в старом телевизоре. — Приблудная крыса! — голос Ларисы Даниловны сорвался на визг. Свекровь стояла над ней, тяжело дыша, её пальцы всё ещё сжимали завязки папки. — Всю кровь из моего сына выпила! Всё, что он годами строил, по миру пустила! Где...

Пальцы Олега сомкнулись на моей шее с такой деловитой уверенностью, будто он проверял спелость арбуза на рынке. В голове мелькнула совершенно дурацкая мысль: «Надо было всё-таки надеть ту блузку с высоким воротником, а не это декольте». Давление нарастало, воздух начал поступать в лёгкие тонкими, свистящими порциями. В гостиной было ровно тридцать один человек. Я знала это точно, потому что сама расставляла приборы для коллег свёкра по министерству. Тридцать один свидетель, не считая семьи. И тишина...

Тот день был таким густым, что мне казалось — его можно резать ножом, как холодный холодец. Он смешивался с ароматом жареного лука и застарелой пыли, которая вечно жила в щелях наших дубовых половиц. Мы сидели в большой комнате нашего старого томского дома — того самого, с кружевными наличниками, который свекровь называла «родовым гнездом». Нина Ивановна сидела во главе стола, прямая, как спица, в своем неизменном сером платке. Напротив нее расположился отец Серафим — грузный мужчина с добрыми, но какими-то очень усталыми глазами...