Калейдоскоп судеб. Писатель | Артемида

Сейчас, спустя два года, я иногда ловлю себя на мысли: а что было бы, если бы я заплакала тогда? Если бы упала на колени, схватилась за его рукав, заговорила тем сдавленным голосом жертвы, который он слышал от меня десять лет. Возможно, всё сложилось бы иначе. Может, мы даже остались бы вместе. В том доме, с теми стенами, которые помнят каждый мой тихий шаг. Но я не заплакала. И знаете, самое странное — я даже не хотела. В тот момент, когда должно было разорваться сердце, внутри стало тихо. Пусто и тихо, как в доме после отъезда гостей...

В нашем доме всегда было чисто, тихо и холодно. Не от сквозняков — от молчания. Всеволод приходил с работы, кивал, ужинал, смотрел телевизор. Спал спиной ко мне. Утром повторялось. Это не была жизнь — это была длинная пауза между вдохом и выдохом, которая длилась шесть тысяч двести пять дней. Я перестала замечать, когда это началось. Сначала он просто меньше говорил. Потом перестал спрашивать, как день. Потом его взгляд стал скользить мимо меня, будто я была прозрачным стеклом, которое нужно иногда мыть, но не замечать...

Мой телефон молчал уже третью неделю. Абсолютно. Даже спам-рассылки обходили стороной. Я ставила его на зарядку, смотрела на чёрный экран, будто он мог внезапно ожить и выдать хоть одно оповещение. Ничего. Тишина, которая звенела в ушах громче любого оркестра. Двадцать три года. Именно столько я носила фамилию Руслана. Не своё красивое, девичье — Астахова, а его, тяжёлое и чуждое — Крутов. Двадцать три года я была Ангелиной Крутовой. Удобной. Предсказуемой. Невесткой, которая всегда на своём месте...

Обручальное кольцо я сняла утром. Просто перестала чувствовать его вес на пальце. Шестнадцать лет ношения — и будто его никогда и не было. Положила в шкатулку с бижутерией, которую не носила годами. Закрыла крышку. Щёлк. Знаете, что самое странное? Не драма, не слёзы. Пустота. Я вышла на кухню. Шесть утра. Приготовила завтрак детям: каша для младшего, бутерброды для старшего. Кофе себе не стала — от него начинало трясти. Последний месяц трясло от всего. От звонка в дверь. От шагов на лестнице. От его голоса, когда он говорил «мама права»...

— Ты здесь случайность, а семья — это кровь, — прошипела свекровь, поправляя салфетку на столе так, будто вытирала со мной пыль. Я молчала. В который раз. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Ровно столько прошло с той минуты, как Максим впервые привёл меня в эту квартиру. Двенадцать лет. Каждый из этих дней Нина Андреевна давала мне понять, что я здесь чужая. Случайность. Ошибка. Муравейник, который я три часа собирала слоями, стоял в центре стола нетронутым. Свекровь принесла свой торт — покупной, с безвкусным розовым кремом...

Хлопок двери. Каждый вечер один и тот же звук. Четыре ступеньки с пятого этажа. Пауза. Еще четыре. Пауза подольше — ключ в замочной скважине. Я всегда слышала, как он поднимается. Как будто моё тело настраивалось на частоту его шагов. Прибор раннего обнаружения. В тот вечер ритм сбился. Шаги были тяжелее, отрывистее. Не четыре, а две. Пауза. Еще три. Он вошел, и воздух на кухне сгустился, стал вязким, как сироп. Не глядя на меня, бросил ключи в стеклянную вазу — дзинь. Разделся, повесил куртку...

Кассирша в цветочном магазине посмотрела на меня. Потом на корзину с розами в моих руках. И снова на меня. В её взгляде было то, что я видела в зеркале уже три года. Усталость. Невидимую, но тяжёлую, как мокрое пальто. — Опять для мужа? — спросила она, пробивая тридцать пять роз. — Юбилей, — кивнула я. — А у вас самой-то когда юбилей? Я промолчала. Расплатилась. Вышла на ноябрьскую слякоть. Розы были персиковыми, его любимыми. Мои любимые — белые пионы. Он забыл об этом лет семь назад. Или перестал считать нужным помнить...

— Мама, а что там, в подвале? Артём спросил это за завтраком, не глядя на меня, уткнувшись в тарелку с кашей. Ему восемь. Он редко спрашивает о подвале. — Старые вещи, — ответила я автоматически. — Коробки с книгами, папины инструменты, бабушкин сервиз. — А папа там часто бывает? Я замерла с чашкой в руке. Чай был ещё горячий, пар щипал глаза. — Почему ты спрашиваешь? Артём пожал плечами, наконец поднял на меня глаза. Серые, как у Алексея. Только в его взгляде не было той вечной усталой раздражённости...

Восемнадцать лет — это шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. Если считать в часах, получится что-то монструозное, невообразимое. Я не считала. Я просто жила. Вернее, существовала в режиме ожидания следующего унижения. Артем любил собирать друзей. Каждую пятницу наша квартира превращалась в шумный клуб. Я — бесшумная тень на кухне, разносящая закуски, меняющая пепельницы, улыбающаяся в нужные моменты. Улыбка была частью обстановки, как новый телевизор или диван. — Верка, не тормози, принеси ещё пива! — его голос гремел над общим смехом...

В комнате стояла та самая тишина, что наступает после взрыва. Громкая, звенящая, густая. В ней плавали обрывки стыда и ошалевшие взгляды наших гостей — коллег Дмитрия с женами. Я сидела на полу у дивана, прислонившись к бархатной обивке. Левая щека горела. Правая — немела. Семнадцать. Он считал вслух. Я не считала. Я просто пыталась дышать. Семнадцать раз открытая ладонь встретилась с моим лицом. Не кулак. Он никогда не использовал кулак, это было бы слишком просто, слишком откровенно. Ладонью — унизительнее...

Хлопок входной двери был не громким, а каким-то усталым. Виталий вернулся с работы. Я знала этот звук, как знала каждый скрип половиц в этой трёхкомнатной квартире его родителей. Двенадцать лет. Двенадцать лет я слышала, как эта дверь закрывается за моей спиной, когда я выходила выносить мусор, забирала детей из сада, бежала в магазин за недостающей пачкой соли к ужину на пятнадцать человек. Она никогда не хлопала за мной радостно. Она всегда звучала как щелчок замка. — Дарья, где чай? — голос Нины Андреевны прозвучал из гостиной ровно через три минуты после хлопка...

Родня требовала продать мою квартиру в деревне. Смеялись над «развалюхой». Я молчала, пока не приехали оценщики из области. Семь пар глаз смотрели на меня через праздничный стол. Свеча в торте догорала, отбрасывая дрожащие тени на их лица. На моё сорокалетие собралась вся родня мужа. Не для того, чтобы поздравить. Для разговора. Серьёзного. — Лена, ну ты же сама понимаешь, — начала золовка Света, поправляя дорогой шарфик. — Держать эту развалюху в глухой деревне — деньги на ветер. Крыша течёт, стены кривые...