Ян Ващук

Тускло светящийся видеопрокат, чье отражение струится по влажному неровному асфальту между железных опор моста с массивными винтами, по которому ползет пластмассово-желтый поезд метро с несколькими поздними клюющими носом пассажирами, засидевшимися в офисах и теперь стремящимися в свои глубинные кварталы. Тонкие хрупкие облака, едва различимые на фоне черного неба, с ярящимися на нем Луной и россыпью газовых гигантов, чей свет приглушен немного мутным стеклом открытой лифтовой шахты, где падает лифт, и ты в нем, спускающаяся с пятидесятого этажа твоей секущей ночь высотки, к ее подножию, омытому...

Когда я учился в средней школе, на дворе был дикий капитализм (так называли взрослые то, что виднелось из окна, чернелось над набережной душным августом и змеилось по тротуару синим февралем). «Дикий капитализм» означало, что все было только за деньги. Хорошая семья? За деньги. Любящий отец? Только за деньги. Штука, в которую вставляешь черный предмет и откуда проистекает, рябя, шипя и гнусавя, все, что ты потом будешь любить, все твои представления о красоте, о мире в целом, о плохих, о хороших? Называется «видеомагнитофон». За деньги — или у соседского сына, бесплатно, но только с порога и мельком...

Пинцет лесов положит солнце на полуденную рельсу И даст расти зеленым памяти травинкам Как собиралася гроза на горизонте И как росла вихрами синими на запад И как тягуче было двигаться на запад Смотря на капли что почти горизонтально Пересекали мост тебе навстречу Смотря и умоляя электричка Вези туда где красные пейзажи И где река с которой словно обвенчался В апреле под слепящим белым настом Где прочитал июньскую прозрачность Вези меня туда где непорочно Нечетко непропорционально Под голубыми синими лесами За чердаками вишнями садами За дач оранжевыми оригами За плющом за крыжовника кустами За...

84 — родной, похожий, как брат-близнец, блестящий, переливающийся, имеющий какое-то неуловимое общее качество с буханкой черного хлеба, которую тебе протягивают, теплую, завернутую в маслянистую бумагу, теплые руки рябой тети-хлебопекарши из теплого окна хлебопекарни возле залитого ослепительным солнцем пыльного железнодорожного переезда на раскаленном двухполосном шоссе где-то у подножия Парнаса. Ровный и гладкий, как лед, по которому скользишь, на мгновение выходя из утренней полудремы перед первым уроком, из разбавленной прозрачностью мглы, где бродят пушистые огни фонарей и прищуренные фары машин, полностью перенявших личность своих водителей...

Счастливая семья из точечной застройки Белейший найк красный кирпич Тверская Пантеон Шуршанье шин шорох купюр шелка шиншилл И колебанье штор и солнечных сужение полос Республика читать витрины голубой У Маяковского отобранный и под Москвы подпертый портиком пейзаж Запиханный небрежно небосклон Счастливая семья dans tous les sens du terme Счастливая как патока как нефть Счастливая как mon adolescence Счастливая вдохни и не дыши Автобуса прозрачность поцелуй Что длится зелен поручень и МКАД Огромен и градирни высоки Одна рябина тонет в coquecigrue Нелепых недостроенных вершин Торчащих из-за леса...

Анвертик из зеленого дома — большого, с белыми наличниками, лежащего широкой татарской улыбкой на лазоревом просторе. Гуля — из того же дома, его младшая сестра, с носом-каплей и смоляно-черными волосами, губы блестят, глаза мелки, руки быстры, бабушка далека, но слышна: «Гульнара, яки көндезге ашка!» — «Не хочу, ба!» — «Татарча!» — «Не хочу!» — «Өйгә хазер ук, я сказала!» (К концу фразы переходит на визг.) Гуля идет домой. Ксюша из желтого дома, наполовину ярко-желтого, где живет она, наполовину выцветше-осеннего, где другая семья, с которой они (по каким-то запутанным юридическим причинам) делят дом, и про которых никто ничего не знает — чужие какие-то, странные...

Рассвета краб клешни разжал Чтобы потрогать облака Чтобы предутреннюю гжель Освободить от молока Чтобы в роскошные дворцы Владык нетвердых королевств Впустить бесформенную синь Несуществующих морей Чтобы тебя где ты ни есть Освободить от мрачных дум О Элберет Гилтониэль И к чистым вывести прудам Рассвета краб раззявил клюв А краб ли это by the way Чтобы извлечь из закромов Своих ажур пустых аллей Чтобы из кокона кино Выколупать желанья нерв Чтобы из улиц imbroglio Освободить Катрин Денев Освободить Мерлин Монро Освободить Одри Хэпберн Освободить освободить Разбить разбить разбить разбить Разнять...

Hey guys, we need to move on. Уже достаточно сброшено бомб, достаточно знищено ворога, достаточно станцовано лезгинки, достаточно вытатуировано коловратов и свастик — фальшивых, аутентичных и где-то между. Достаточно открыто окошек чата и напечатано, после чего удалено сообщений бывшим лучшим друзьям, превращенным волею судьбы и сплетениями ньюсфидов в заклятых врагов. Довольно выучено немецких слов, необходимых для того, чтобы купить гречки в Rewe и очаровать стоящего следом в очереди местного мужчину, падкого до славянских скул. Достаточно рождено безгражданных детей, достаточно заполнено форм...

В утра раннего зияющую пасть Уходите голубые фонари Чтобы как пробудится заря Перед тем как разбудить цепных куряг Она смогла вами шевеля Заквохтать провозглашая новый день Синим воздухом из полноты жабо Натянув окошки малость набекрень И грассируя мотором в три утра На восток километровый простереть Нервной дверью со дна улицы блеснув Свой язык или другую ерунду Что подумает несдержанно поэт И немедленно озвучит окоем Голубеющий утюжа градиент Чугунами багрянистых облаков Что не сложно то проест унынья вошь Что не режет слух тоски затянет мох За стихом надежно спрятан перевод 
Не...

А это ли не облако что ты забыл Над станцией «Кузнецкий мост» где ты ходил Кругами от волнения вдруг не придет Или придет но выйдет все наоборот А это ли не девушка что ты любил У Маяковского бесстыже тыря пули рифм С закрытыми глазами продолжал читать Пока Москвы окраины бежали вспять А это ли не партия гитарная Запомненная вместе с душным тамбуром И щелью где пейзаж мелькал скукоженный Между тканями грубыми и кожами А это ли не Уиллис Брюс не Аффлек Бен Не сорок восемь ли не девяносто шесть Листов не геометрии ли алгебры Не башни ли что рушатся еще в ч/б Не нижнее ли это не исподнее Не сталинский...

Ты спрашиваешь, скольких поцелуев Твоих мне будет вдосталь или даже слишком Сколько песчинок во всех Ливии барханах Между Юпитера удушливого храмом И древним склепом, где спит Баттос, царь Кирены И сильфием так изобильны склоны Сколько созвездий в тишине полночной Влюбленных предстают пугливым взглядам Так много, Лесбия, так сумасшедше слишком Хочу — не счесть ни любопытным Ни злым завистникам, что нас желают сглазить Quaeris, quot mihi basiationes tuae, Lesbia sint satis superque. Quam magnus numerus Lybissae harenae lasarpiceferis iacet Cyrenis oraclum Iovis inter aestuosi et Battis veteris sacrum sepulcrum...

Тропинка, отделяющаяся от шоссе сразу за мостом через Оредеж возле почты — там, где видны острые крыши домов — оранжевые, зеленые, красные — спрятавшиеся за густой сочной листвой берез и кленов. Тропинка ответвляется и ведет сквозь заросли черемухи и козьей ивы, которые как бы держатся на ней, словно корабли, словно миниатюрные парусники, теряющие правдоподобность по мере того как ты к ним приближаешься, хотя и без них ясно, что это все не так, что в действительности это не тропинка, а волны памяти, что несут тебя, выпившую бокал белого и уже поплывшую, как с тобой всегда приключалось, будь то...