Дина Измайлова

Мать всё время спала, когда не работала и не порхала по мужикам. Она уходила в сон, как в последнее пристанище. Конечно, это предательство – утекать туда, где всё по твоему велению, утекать от жуткой объективности жить, от бесспорной необходимости умирать, от дронов, стрекочущих над головой, от новостей, пронзающих насквозь. Конечно, это трусость – вот так убегать. Таблетки, бокал, мне надо чуть-чуть отдохнуть… Я смотрю на мою спящую мать, светлые локоны, рассыпавшиеся по подушке – я знаю, как невыносимо ей жить, но ещё более невыносимо умирать и хоронить близких, поэтому завтра она непременно...

- Может, ты всё-таки уйдешь? – спросила я, наливая себе в стакан из его бутылки. Глотнула. Не обжигает глотку, не шевелит мозг. Водка давно уже пьется, как вода - затхлая прогорклая вода, которая не живит, а иссушает, не пьянит, а отупляет. Он, как обычно, меня не услышал - телевизор оглушительно грохотал музыкой, визжал человеческими голосами, истекал протухшими эмоциями. Я подошла к нему поближе, вплотную к его стулу приставила свой, села. - Я не могу так больше. – крикнула в его глухое ухо, крикнула во всю его больную контуженую голову. - Уходи, пожалуйста. Я больше не могу. - Почему? – он спросил...