Дина Измайлова

И вот одним хмурым утром, спросонья бросающим тусклые лучи на облезлый мир, едва трепещущий на ветру, на фабрике появились корейцы. Мы готовились к их появлению заранее – мы накупили сотни литров моющих жидкостей и горы одноразовых прокладок, соорудили новенький унитаз посреди общаги, водрузив вокруг него кровати и тумбочки, призывно и пригласительно –умильно зияющие своими пустотами, а на немногочисленные окна понавесили бумажные жалюзи, скрывающие унылую стройку очередного небоскреба, сереющего посреди неба ломанным причудливым миллионогранником...

Разве мы не заняты всю жизнь лишь тем, что копим кровь, необходимую для того, чтобы умереть? Элисео Диего Изольда перемещалась по миру величественно и плавно, но при этом несколько неуверенно, ибо тонкие длинные ноги с трудом несли её статное дородное туловище, подгибаясь под его тяжестью, как виноградная лоза под грузом перезревших плодов. Впрочем, устойчивости тела способствовали изящная металлическая тросточка с одной стороны и вульгарно-приземистый краснорожий Трифон с другой. Благодаря этим...

В книге "Бегство от близости" авторы Берри и Дженей Уайнхолд представили Теорию Развития Систем, суть которой сводится к тому, что типичное развитие супружеских пар, семей, групп, организаций и национальных государств — а также всего человеческого рода в целом — проходит те же самые четыре этапа развития, что и отдельные индивидуумы, а именно: При этом они утверждают, что весь нынешний западный мир, по сути, застрял на этапе контрзависимости. Совсем неудивительно, что и люди застопориваются на первых...

С некоторых пор мне стало думаться, что мечтательность и романтичность можно провозгласить восьмым смертным грехом, ибо это ничто иное, как убиение реальности и абсолютная невозможность любить по-настоящему, быть настоящим, да и эгоизм чудовищный в основе своей, что уж скрывать. В одном из интервью ныне покойный Михаил Горшнев сказал, что романтика это что-то ветреное, а в жизни всё должно быть по-настоящему. Впрочем, сама-то я тоже грешу этим то и дело - ну, нет во мне благости принятия подлинной жизни и любви к реальным людям и явлениям мира...

Настя знала этот угрожающий симптом, нарастающий изо дня в день. Легкий спазм в глотке становился всё более удушающим, стягивая шею, словно удавкой. Ещё чуть-чуть и доступ будет перекрыт почти полностью - еда и воздух будут едва просачиваться внутрь, корябая горло своей гнетущей настырной необходимсотью, спазмируя нутро, восстающее против жизни. И ни единого звука  вовне - ни стона, ни смеха, ни слова. Пока ещё она способна выдавить из себя хрипловатое «здрасьте» при досадной встрече с кем-нибудь - выдавить и зависнуть в мучительной немоте, чувствуя как воздух стеной сгущается между ними...

Моя собака влюбилась. На семнадцатом году жизни, дряхлая, едва волочащая ноги, с седой оконтовкой вокруг сморщенного носа - влюбилась отчаянно и самозабвенно в молодого черноглазого кобелька с лоснящейся бледно-рыжей шерсткой и мускулистыми неутомимыми ногами. Чисто по-женски я её понимаю, кобель прекрасен - пылкие очи, хвост крендельком, ухи врастопырку.  О приходе его нас оповещает нежное звяньканье колокольчиков на его ошейнике, оно отзывается в её сердце сладкозвучной мелодией страсти. Как устоять...

Оля то и дело забредает ко мне поболтать. Иной раз она - балдая с самого утра, иной раз только к вечеру, в любом случае к ночи – пьяная в зюзю. Так уж случилось, что магазин мой примыкает к пивнушке – нетрезвый люд разной степени подпития тусуется и у меня. Со многими я вполне сдружилась. Опьянение облупливает человеческую душу - обнаженная, она доверчиво липнет к соседу, неосторожно забывая о возможных опасностях. Олина душа льнет ко всем без разбору. Она самая безрассудно уязвимая из завсегдатаев...

Танечка – тонёхонькая и смуглокожая, глаза бездонными лужицами плещутся на лице, поддергиваясь то и дело зыбкой рябью тревожной неуверенности, но почти сразу разглаживаясь в безмятежно-невозмутимом сиянии. Переход от улыбки к хмурой напряженной вдумчивости – мгновенный, она бликует, как листья на свету, трепещет переливами настроения, сохраняя видимость вежливой сдержанности на людях. Она малоразговорчива, но отнюдь не стеснительна. Для семилетнего ребенка более чем социализирована. Катя невольно...

Лёшик умер в промежутке между 6.15 и 7.23. Она проспала этот момент, не уловила, не зафиксировала время в своей памяти. Мгновение смерти оказалось столь же расплывчато-неточным, как и момент рождения, канувший в бурлящий водоворот её ненадёжной памяти вместе с потерянными бирками из роддома и изорванными фотографиями. Она знала одно: всё самое важное случилось на заре – и рождение, и смерть, где-то около семи… Это вся определённость, что у неё осталась от сына… Три месяца назад ей позвонила невестка, которая, хлюпая в телефон, прохныкала обречённо и измученно: «Всё! Он умирает...

«Я парень из провинции, Так жизнь заставила. Здесь есть свои принципы. Здесь есть свои правила.» Мужики бухают. День тихоокеанского флота. Местные пригнали самогон. Бабуська, сморщенная и желтая, как корка лимона, притащила, сгибаясь под тяжестью полиэтиленовых пакетов, две трехлитровки: «Мальчики, вы уж это, не бросайте нас. Вы же за нас, да? — в полинялых светло-серых глазах детская робкая надежда — оттуда стреляют, отсюда стреляют. Отовсюду стреляют. От кого и что прилетит — не понятно. Бежать некуда, не к кому»...

Время, тягучее как мед, проживаемое медленно и сладко, густо заполняющее рот, мозг, душу и растекающееся по всему телу ленивой нежной истомой. Мир золотисто желтый, сверкающий солнцем сквозь шелестящую листву виноградника, плотно и надежно спрятавшего двор от беспощадной голубизны неба. Плавится асфальт под голыми пятками, плавятся пятки над раскаленным асфальтом, плавятся мысли в черепной коробке, словно в казане курдючное сало –шквак-шкварк, шипит, медленно распускается в жижу, распространяющую аромат грядущего плова...

Александр умирал. Это было очевидно всем, даже ему стало казаться неотвратимым, хотя в уголке сердце всё равно теплилась надежда: «Авось минует, авось пронесёт» Смерть проступала сквозь его посеревшую кожу, сочилась через поры вовне, расползалась в разные стороны флиюдами мрачной тоски, распирающей душу. Когда он входил в комнату, наполненную беспечным шумом досужей болтовни, родные притихали, неловко отводя глаза, жена с фальшивой беззаботностью вскрикивала: «Саша, садись», суетливо пододвигала ему чашку, поправляла скатерть...