"НЕВЕСТКИ ГОВОРЯТ"

Запах старой бумаги и хризантем стоял в комнате с самого утра. Свёкор Николай Петрович умер в среду — тихо, во сне. Семьдесят восемь лет, больное сердце, никто особо не удивился. Я плакала. Он был добрым человеком. Единственным в этой семье, кто называл меня по имени, а не «жена Андрея». Поминки назначили на воскресенье. Я варила кутью с шести утра, нарезала, расставляла тарелки. Андрей помогал — носил стулья, переставлял стол. Золовка Rita — Маргарита, «только полностью, пожалуйста» — приехала к двенадцати...

Гул холодильника — вот что я слышу первым, когда просыпаюсь. Раньше первым звуком было дыхание жены. Потом — тишина пустой квартиры. Теперь — гул чужого холодильника в чужой квартире, куда меня перевезли «временно» полтора года назад. Дочь Настя сказала тогда: «Пап, поживёшь у нас, пока ремонт в твоей однушке. Месяц-два максимум». Я согласился. Собрал чемодан, положил сверху альбом с фотографиями и мамину шкатулку с серёжками — всё, что осталось от Вали. Ремонт закончился в марте. Сейчас апрель следующего года...

Нина сжала в руках связку ключей так, что металл впился в ладонь. Три ключа — от подъезда, от верхнего замка и от нижнего — те самые, которые мать повесила на брелок с деревянной совой ещё в девяносто восьмом, когда семья въехала в эту двушку на Сортировке. Сова за годы облезла, клюв стёрся до белого дерева, но Нина не меняла брелок — это была последняя вещь, к которой прикасались мамины руки. Мать умерла в феврале — тихо, во сне, в этой самой квартире на четвёртом этаже без лифта в Екатеринбурге...

Всё началось с мелочи. Света не поздравила с днём рождения. Впервые за двадцать три года. Марина — диспетчер в службе такси — привыкла следить за временем. Смена начинается в шесть, заканчивается в шесть. Между ними — сотни звонков, адресов, маршрутов. Она точно помнила даты. Всех дат рождения. Всех. И Светин звонок всегда приходил в 7:02 утра. Каждый год. «Маришка, с днём варенья! Живи до ста!» Одно и то же. Двадцать три года подряд. В этом году телефон молчал. Марина списала на занятость. Света недавно вышла замуж второй раз...

Тиканье настенных часов в ресторане казалось громче музыки. Тридцать пять лет. Мой день рождения. Двадцать два гостя, заказанный за два месяца зал, платье, которое я выбирала три вечера подряд. Алексей сидел справа от меня и перебирал салфетку. Складывал пополам, потом ещё раз, потом разглаживал. Он всегда так делал перед тем, как сказать что-нибудь, о чём потом жалел. — Лёш, ты тост подготовил? — Да, Катюш. Не волнуйся. Первый час Гости шумели. Подруга Наташа рассказывала что-то смешное, мама поправляла вазу с цветами, свекровь Галина Петровна сидела с краю, прямая, как линейка...

Дверь распахнулась без стука. Два чемодана, сумка на колёсиках и Галина Фёдоровна — в бордовом пальто, с уложенными волосами и таким выражением лица, будто она входит в собственную квартиру. Я стояла в коридоре с мокрыми руками — мыла посуду. Софийка, три года, выглядывала из-за моих ног. — Галина Фёдоровна? Что случилось? Она молча прошла мимо. Пахло её духами — тяжёлыми, приторными, от которых у меня всегда начинала болеть голова. Поставила чемоданы в нашу с Костей спальню. Открыла шкаф. Начала двигать мои вещи...

Елена нашла рисунок в портфеле мужа — между страховым полисом и накладными на плитку. Лист А4, альбомный, с загнутым углом, разрисованный фломастерами: дом с треугольной крышей, жёлтое солнце, три фигурки — большая, средняя и маленькая. Под маленькой фигуркой — подпись, кривая, детская, с буквой «р» задом наперёд: «Папа, мама, Кира». Фломастеры пахли — сладко, химически, как пахнут только новые, из недавно открытой пачки. Рисунок был свежий. У Елены и Виктора не было дочери по имени Кира. У них вообще не было дочери...

Тамара поставила чашку на блюдце так резко, что кофе выплеснулся на скатерть — бежевую, хлопковую, купленную на прошлой неделе в «Золотом Яблоке» на Большой Садовой. Тёмное пятно расплывалось по ткани, как синяк — медленно, неотвратимо, с каждой секундой захватывая всё больше пространства. Она смотрела на экран планшета, забытого сестрой на кухонном столе, и буквы наплывали друг на друга, как вагоны в аварии — одно сообщение, второе, третье, пятнадцатое, сороковое. Инга уехала в магазин — «за десять минут, максимум пятнадцать, ты пока завари нам кофе»...

Алина дёрнула ручку двери — и замерла. Ключ не входил. Она повернула его снова — вправо, влево, надавила плечом на дверь, как делала зимой, когда разбухала от сырости. Не открылось. Ключ — тот самый, на брелоке с буквой «А», который она носила в кармане семь лет, — не подходил к замку собственной квартиры. На лестничной площадке пахло варёной капустой из соседской двери и сыростью от бетонных стен. Новосибирск, улица Кирова, девятый этаж, лифт сломан третью неделю. Алина поднялась пешком — с пакетами...

Катерина увидела свою фамилию в списке раньше, чем ей сообщили. Принтер в приёмной выплюнул лист — ровный, белый, с жирным заголовком «ПРИКАЗ №47-к», — и он лежал лицом вверх на лотке, пока Рита-секретарша наливала кофе в коридоре. Катерина шла мимо — к своему столу, с пакетом, в котором были два контейнера: рис с курицей себе и салат с тунцом для Натальи Сергеевны, начальницы отдела, которая каждый вторник просила «Кать, захвати мне что-нибудь лёгкое, я на диете». Катерина захватывала. Семь лет захватывала...

Марина проснулась от тишины — и поняла, что в доме никого нет. Будильник на тумбочке показывал девять с четвертью. Суббота. Двенадцатое февраля. Сорок лет. Простыня рядом была холодной — Игорь встал давно. В квартире стоял запах вчерашнего ужина — рыба с лимоном, которую она готовила на троих, потому что думала: утром они проснутся, увидят её, скажут «с днём рождения» и, может быть, поставят на стол торт. Или хотя бы чай. Кухня была пустой. На столе — грязная чашка с присохшими разводами кофе, хлебные крошки и записка...

Оксана почувствовала неладное, когда в шкафу не оказалось бабушкиного кольца. Пальцы перебирали бархатные коробочки на верхней полке — одну за другой, торопливо, неаккуратно, роняя их на дно шкафа, — и каждая оказывалась пустой. Три коробочки. В первой должно было лежать кольцо — золотое, с маленьким рубином, мутноватым от старости, но живым, тёплым, как капля красного вина на просвет. Во второй — серьги, бабушкины же, с крохотными гранатами. В третьей — цепочка, тонкая, плетёная, из тех, что носили в семидесятых и берегли в тряпочке...