Анна Семёнова

Она помнила тот вечер во всех подробностях: запах дождя, влажный асфальт под ногами, светящиеся окна их первой съемной квартиры. Наташа поднималась по лестнице с тяжелыми пакетами и думала, что именно так и должно выглядеть счастье: немного уставшее, чуть взмыленное, но настоящее. Тогда ей казалось, что она знает Михаила насквозь. Прошло три года. Три года совместной жизни, три года разговоров о будущем, о детях, о том, как они когда-нибудь купят собственное жилье и поставят на подоконник цветы...

Самое странное в этой истории вот что: Мария никогда не просила денег. Ни разу за двадцать шесть лет. Она даже не намекала. Она просто существовала рядом — молчаливым укором, живым доказательством того, что одна сестра поступила правильно, а другая — нет. И этого было достаточно. Достаточно того, что Катя каждый раз, покупая себе что-то новое, прятала пакеты в машине. Заносила их домой потихоньку, пока мать была на кухне. Срезала ценники ещё на парковке торгового центра. Тридцать один год. Хорошая должность...

Анна поняла, что что-то пошло не так, когда её дочь перестала петь. Не вдруг, не в один день — просто однажды Анна мыла посуду и вдруг осознала, что давно не слышит из детской того тихого, чуть фальшивого мурлыканья, которое Соня напевала постоянно: за едой, за рисованием, за сборами в школу. Она всегда напевала — себе, коту, воздуху. Это был ее фоновый шум, ее способ существования в мире. Соня перестала петь три месяца назад. Примерно тогда же, когда к ним переехала свекровь. Анна поставила тарелку в сушилку и долго стояла у раковины, глядя в окно на серый ноябрьский двор...

Папка была синяя. Обычная канцелярская папка с боковой резинкой, потёртая по углам — такие продаются за сто рублей в любом магазине. Но именно на неё уставился Дмитрий, войдя в комнату, где сидели сестра и нотариус, и именно от неё по его лицу медленно расползлась бледность — как чернила по намокшей бумаге. — Что это? — спросил он тихо. — Садись, Дима, — Наташа не повернулась. Она смотрела в окно. — Я тебе всё объясню. Он сел. И пока он читал, Наташа впервые за три года позволила себе просто дышать...

Марина помнила, как в детстве мечтала об одном: чтобы мама однажды сказала ей «молодец» — просто так, без повода. Не за пятёрку. Не за первое место на олимпиаде. Просто так — посмотрела бы, улыбнулась и сказала: молодец, дочка. Этого не случилось ни в семь лет, ни в семнадцать, ни в тридцать пять. Теперь Марине было сорок два, и она стояла в прихожей собственной квартиры, держа в руках тяжёлую дорожную сумку своей матери, и думала: ну вот, началось. — Цветы живые держишь? — Нина Алексеевна обводила взглядом прихожую с видом инспектора, который заранее знает, что найдёт нарушения...