Анна Семёнова

— Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? — голос Ларисы звенел, как натянутая струна. — Семь лет, Стас. Се-емь! — Лар, ну чего ты завелась? — он даже не повернулся от телевизора. — Я же здесь, никуда не ушёл. — Вот именно, — тихо сказала она. — Именно это и есть проблема. И вышла. Стас остался смотреть в экран. Лариса стояла в прихожей, прислонившись спиной к стене, и не могла сдвинуться с места. Ноги не шли. Семь лет — это не просто цифра. Это половина её сознательной жизни. Это привычка. Это голос по утрам, запах кофе, который варила она, а пил он, тёплая тяжесть рядом ночью...

— Ты должна мне помочь. Я твой отец, — сказал он твёрдым, почти требовательным голосом. Будто и не было этих восемнадцати лет. Настя смотрела на него и думала только об одном: как он вообще нашёл её адрес? Тот звонок в дверь раздался в обычный февральский вечер. Настя только вернулась с работы, сняла сапоги и поставила чайник. За окном мело, в квартире пахло корицей — она с утра оставила в духовке яблоки. Она не успела нажать на домофон — просто нажала на кнопку открытия, решив, что это курьер с заказом...

Марина поставила тарелку на стол и услышала то, что переполнило чашу её терпения за семь лет совместной жизни. — Опять гречка? — произнёс Виктор, даже не отрываясь от телефона. — Ты что, не могла картошку сварить? Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. И вот — гречка. Марина стояла у плиты и смотрела на его затылок. На аккуратно подстриженный затылок мужчины, которого она любила. Которому стирала, гладила, готовила. Которому отдала лучшие годы своей молодости — и ничего не получила взамен, кроме вечных «опять не то» и «разве нам так плохо»...

— Ты понимаешь, что я принял решение? — Глеб говорил ровно, почти спокойно, и это было хуже, чем если бы кричал. — Не обсуждаю, не советуюсь. Принял. Отец переезжает к нам в субботу. Марина стояла посреди кухни с полотенцем в руках. За окном был февраль — серый, неподвижный. — Глеб, — сказала она. — Мы же вчера говорили. — Я сказал всё, что хотел сказать. Ты — тоже. Я учёл твои слова и принял решение. Это мой отец. — Это наш дом. — Который я купил. Она опустила полотенце на стол. Смотрела на мужа...

— Ты мне скажи прямо, Коля, — голос дяди Федора был таким, каким он всегда бывал, когда хотел казаться обиженным, а сам при этом наступал. — Ты мне отказываешь? Родному дяде? В такой момент? Николай стоял у окна своей кухни. За стеклом был обычный августовский вечер — соседские дети во дворе, тополя, тёплый воздух. — Федор Михайлович, — сказал он медленно, — я не отказываю. Я спрашиваю — зачем вам семьдесят тысяч. — Зачем, зачем! Надо! Ты не понимаешь, что значит нужда? — Понимаю. Именно поэтому и спрашиваю...

— Ты понимаешь, что я больше так не могу? — Вика говорила тихо, почти шёпотом, но Максим слышал каждое слово. — Я не могу. Слышишь? Вообще не могу. Максим сидел на краю кровати и смотрел в пол. За стеной было тихо — свекровь, судя по всему, легла спать...

— Ты мне откажешь? Мне? — Борис говорил тихо, почти шёпотом, и это было страшнее, чем если бы он кричал. — Я твой дядя, Серёжа. Я тебя на руках носил. Сергей стоял у порога собственной квартиры и смотрел на дядю. Борис Николаевич был в мятой куртке, с красными от ветра щеками, и держал в руках кепку — мял её в пальцах, как всегда делал, когда нервничал. — Дядь Борь, — сказал Сергей, — зайди, поговорим. — Говорить не надо. Просто дай деньги. Пятьдесят тысяч. Я отдам. — Зайди, — повторил Сергей. Борис Николаевич вошёл...

— Ты же понимаешь, что если не поможешь — мы не справимся? — голос матери был таким, каким он всегда бывал в подобные моменты: усталым, немного обиженным, с тонкой ноткой упрёка, которая попадала точно в цель. — Ты же у нас умная. Ты же старшая. Рита держала трубку и смотрела в окно. За окном был март — серый, мокрый, с лужами на асфальте и голыми ветками тополей. — Сколько? — спросила она. — Ну, тысяч тридцать бы нам очень помогло. Наташа сама хотела тебе позвонить, но постеснялась. Она же знает, как ты к этому относишься...

— Ключи ты ей не вернёшь, — сказала Варя. — Я правильно понимаю? Игорь молчал. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вниз, на двор. — Игорь. — Она моя мать, Варь. — Я твоя жена. — Это не одно против другого. — У нас в доме чужой человек переставляет мои вещи, читает мои письма на столе, рассказывает соседке в лифте, что я плохо кормлю твоего сына. И ты говоришь — не одно против другого. Он не ответил. Варя взяла со стола чашку, хотела сделать глоток, но чай давно остыл. Поставила обратно...

— Ты понимаешь, что она никогда не станет своей в нашей семье? — голос Зинаиды Романовны был тихим, почти ласковым. — Никогда. Сколько бы ты себя ни убеждал. Константин стоял посреди прихожей с пакетом продуктов в руке и смотрел на мать. — Мама, — сказал он, — у нас свадьба через три месяца. — Я знаю. Поэтому и говорю сейчас, а не потом. Она улыбнулась — спокойно, почти сочувственно, как улыбаются людям, которых жалеют. Константин поставил пакет на пол. Потом поднял. Прошёл на кухню. И долго смотрел в окно, слушая, как мать за его спиной ставит чайник...

— Я не просила тебя рожать детей, которых ты не можешь обеспечить, — сказала мать спокойным, почти равнодушным голосом, как будто говорила о ценах на картошку. — Это твой выбор. Не мой. Надежда стояла посреди кухни, держа в руках полотенце. Она медленно положила его на стол. Подошла к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, а где-то там, в соседнем дворе, смеялись дети. Вот так бывает, подумала она. Стоишь вот так — и будто что-то внутри перегорает. Тихо. Без вспышки. А ведь полгода назад она и представить себе не могла, что именно эта фраза станет точкой невозврата...

— Ты серьёзно? — Катя смотрела на телефон, не веря своим глазам. — Он прислал это? — Прочитай вслух, — сказала подруга Вера, не отрываясь от руля. — «Раз ты так решила — скатертью дорога. Только знай: второго такого не найдёшь». — Катя опустила телефон на колени. — Это он мне желает счастья. — Счастья тебе — что избавилась. — Я понимаю. — Катя смотрела в окно на мелькающие за стеклом деревья. — Просто три года, Вер. Три года. — Три года — это не срок, чтобы терпеть таких людей. Катя не ответила. Она думала не о Стасе...