Тайны женского сердца

Старые сандалии стояли у порога ровно, носок к носку. Наташа сама их так поставила вчера вечером, в тысячный, наверное, раз надеясь, что утром муж посмотрит на них и наконец-то скажет: «Поедем, выберем сыну новые». Светлый ремешок был протёрт почти насквозь, у самого основания виднелась трещинка, через которую проглядывала серая подкладка. Кирюшке они жали уже месяц. Каждый раз, надевая их, он морщился и поджимал пальчики, а потом смотрел на маму своими большими доверчивыми глазами, словно спрашивал: почему так неудобно? Но Игорь сандалии не замечал...

— Полина Викторовна, вы же не уйдёте, не выпив со мной чаю? Я весь вечер вас ловлю. Заведующая отделением, Маргарита Львовна, держала меня за локоть так крепко, будто я могла раствориться прямо в больничном коридоре. А я и правда хотела раствориться. После двенадцати часов на ногах, после двух тяжёлых поступлений и одной длинной операции, где я вытаскивала чужого человека буквально с самого края, мне хотелось только одного. Домой. К Илье. К тишине, которую я тогда ещё называла своим счастьем. — В другой раз, Маргарита Львовна, — улыбнулась я...

— Ну всё, Лиза, договорились? Я завтра утром заеду, заберу тебя с чемоданами. И точка. Лиза прижала телефон к уху покрепче и выглянула в коридор. Муж Олег возился на кухне, гремел кастрюлями. — Мам, ну зачем так категорично? Мы же с Олегом хотели в отпуск на юг поехать, путёвки уже почти оплатили. — На юг! — мать Тамара Петровна фыркнула в трубку. — Деньги на ветер! А дача моя пропадает, огород зарастает, яблоки червивеют. Приедешь — и воздух полезный, и урожай соберёшь, и мне, старухе, поможешь...

— Мам, ну ты же понимаешь, что это несправедливо? Лариса говорила спокойно, но Светлана Николаевна чувствовала — под этим спокойствием клокочет что-то совсем другое. Дочь сидела на краешке дивана в своей двухкомнатной квартире, купленной в ипотеку три года назад, и смотрела на мать так, словно та была должна ей по гроб жизни. — Несправедливо? — переспросила Светлана Николаевна. — А что справедливо, доченька? — Ну как же! Изба твоя стоит полтора миллиона минимум. Участок шесть соток, земля в посёлке дорожает...

— Мам, ты чего молчишь? — Виктор придвинул стул ближе к матери и положил руку на её плечо. — Скажи хоть что-нибудь. Светлана Николаевна сидела на краю дивана в их двухкомнатной квартире и смотрела в одну точку. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены так крепко, что побелели костяшки. За окном моросил апрельский дождь, по стеклу стекали капли — одна за одной, как слёзы. — Избы нет, — наконец произнесла она тихо. — Понимаешь, Витенька? Нет её больше. — Вернём, мам. Обязательно вернём, — Виктор говорил уверенно, хотя сам пока не знал как...

Конверт лежал на кухонном столе уже третий день. Светло-голубой, с золотым тиснением, с двумя именами, выведенными каллиграфическим почерком. Анна каждое утро проходила мимо него, наливала себе кофе, а потом долго смотрела на этот квадратик плотной бумаги, словно надеясь, что он сам собой исчезнет. Приглашение на свадьбу двоюродной сестры Кати. Свадьбу, которая должна была состояться через два месяца. На другом конце страны. Анна отхлебнула кофе и поморщилась — остыл. Она снова поставила чашку в микроволновку, хотя терпеть не могла подогретый кофе...

Жёлтая чашка с отколотым краем стояла посреди стола. Из неё поднимался лёгкий пар, и Галина смотрела на этот пар так, будто видела его впервые. Чашка была её. Не общая, не «нашей семьи». Её одной. Купила в маленьком магазинчике год назад, после развода. Просто потому что захотелось своего. Телефон зазвонил, и Галина вздрогнула. На экране высветилось имя, которое она не ждала увидеть. Не ждала уже два года. — Слушаю, — сказала она. — Галя, привет. Это Олег. Она и без подписи поняла, что Олег. Голос у бывшего мужа был такой, какой бывает только у одного человека на свете, как ни старайся...

Помада в маленьком тюбике лежала на дне сумочки уже третий месяц нетронутой. Та самая — вишнёвая, которую Лариса купила к Новому году и обещала себе носить чаще. Обещала — и забыла. А сегодня вспомнила. Она достала тюбик, повернула к зеркалу прихожей. Подкрасила губы. Посмотрела на себя долго, внимательно, как смотрят на старую фотографию, пытаясь узнать в чужом лице своё. И вздохнула. — Андрей, мы выходим через десять минут! Из комнаты донеслось невнятное мычание. Ларисе не нужно было переводить...

Чашка с недопитым чаем стояла на подоконнике уже третий час. Ободок остыл, на поверхности образовалась тонкая плёнка — такая бывает, когда заварка слишком крепкая, а пить уже не хочется. Надежда смотрела на эту чашку так, словно в ней были собраны все ответы на вопросы, которые она боялась себе задать. За окном сентябрьский ветер гонял по двору жёлтые листья. Где-то за забором соседка Тамара перекрикивалась с почтальоном, обсуждая, кто кому что должен по огороду. Обычная деревенская осень. Только...

Орхидея в прозрачном горшочке стояла посреди стола нетронутая. Лепестки её всё ещё были упругими, живыми, словно цветок не подозревал, что в этом доме теперь всё по-другому. Анна смотрела на него уже минут двадцать и не могла заставить себя ни выбросить, ни поставить на подоконник. Цветок принёс муж. Сергей. Вчера вечером. Принёс — и сломал ей жизнь одной фразой, которую она прокручивала в голове с такой упрямой настойчивостью, будто надеялась, что от повторения слова поменяют смысл. Не поменяли...

Сервиз стоял на верхней полке буфета восемнадцать лет. Шесть чашек тонкого фарфора, шесть блюдец, молочник с отбитым носиком, который Тамара Сергеевна заклеила суперклеем ещё при жизни своего мужа. Сахарница без крышки. Заварочный чайник с трещиной по дну, замазанной изнутри лаком для ногтей. Этот сервиз свекровь торжественно вручила Анне на новоселье. – Берегите, Аннушка, – сказала тогда Тамара Сергеевна, поджимая губы так, что уголки опускались вниз. – Это память. Это сервиз моей покойной матушки...

— Девушка, вы кого-то ищете? Здесь, кажется, ошиблись адресом. Консьерж элитного жилого комплекса смотрел на Анну так, будто она пришла просить милостыню. А она просто стояла посреди мраморного холла в стареньких сапожках, с которых на сияющий пол стекала грязная вода, и держала за руку четырёхлетнего сына. — Я к Ольге Сергеевне Туровской. Из квартиры двести семь. Имя подействовало как пароль. Консьерж нахмурился, но кивнул и потянулся к телефону. Анна знала: сейчас он позвонит наверх, и Ольга Сергеевна с ледяной любезностью скажет, что никого не ждёт...