Истории из жизни в СССР

Стеклянный космонавт с отколотым носом. Ватная девочка в выцветшей шубке. Картонный домик с облупившейся краской. То, что мы называем «бабушкиным хламом», коллекционеры готовы покупать за тысячи рублей. Какие советские ёлочные игрушки действительно дорогие — и как не выбросить в мусорку семейное состояние? Перед Новым годом мы достаём с антресолей старые коробки. В них — вата, стекло, картон. Игрушки, которые помнят руки наших бабушек и прабабушек. Мы вешаем их на ёлку из уважения к традиции. А потом выбрасываем — потому что «старьё», «потрескалось», «некрасивое»...

Стакан воды с сиропом за три копейки. Автоматы стояли на каждом углу: у метро, в парках, возле школ. Стеклянный стакан ополаскивали три секунды — и наливали новый глоток. Откуда взялись эти красные машины и почему они исчезли вместе со страной Они стояли на улицах Москвы, Ленинграда, Рязани и крошечных райцентров. Красные или серые, с выцветшими от солнца наклейками. Узнаваемые с детства. Автоматы с газированной водой. Летом возле них всегда была очередь. Дети тянулись к рычагу, взрослые вытирали пот со лба...

Бабушка копила их на балконе. Дети искали в кустах после шашлыков. А студенты сдавали ящиками, чтобы дожить до стипендии. Пустая тара в Советском Союзе была не мусором — твёрдой валютой. Сколько давали за стеклянную бутылку пива, молока или шампанского — и почему весь двор знал эти цифры наизусть? Бутылка в Советском Союзе не была просто бутылкой. Это был актив. Ликвидный, понятный, доступный каждому. Её не выбрасывали — её копили. В кладовках, на балконах, под лестницей. Потому что пустая тара имела цену...

Она родилась на воде, двадцать лет бороздила океаны, а умерла... в поле. Под открытым небом, среди берёз и пыльных дорог. Как девяностометровая железная рыба оказалась за тысячи километров от моря? И почему туристы едут в Тольятти не за машинами, а чтобы залезть внутрь неё? Представьте себе железную сигару длиной с девять автобусов. Три этажа высотой. Весом с три тысячи легковых машин. Внутри — коридоры, по которым два человека не разойдутся. Койки, где спят в три смены. Дизели, которые грохочут так, что через неделю начинаешь читать по губам...

Обычный советский человек в магазин «Внешпосылторг» попасть не мог. Не пускали. Потому что там торговали за валюту. Или за её эрзац — чеки. Чеки Внешпосылторга появились в середине шестидесятых. Выглядели как денежные знаки — с номиналом, с водяными знаками, с серийными номерами. Но это были не рубли. Это были «разменные чеки». Их давали тем, кто работал за границей, получал валюту, а потом возвращался в Союз. Или тем, кто получал переводы от родственников из-за границы. Или — особая каста — иностранным специалистам, которые жили и работали в СССР...

Дело было в конце тридцать девятого. Снег уже выпал, мороз крепчал, а по Тверской, покачиваясь, ехал двухэтажный троллейбус из Англии. Москва такого ещё не видела. Он приплыл из Англии. Не сам, конечно. Сначала морем — в Ленинград. Потом на буксире по разбитым дорогам — в Калинин, который сейчас называется Тверью. А оттуда по каналу «Волга — Москва» — на барже. В столицу он прибыл как иностранный гость. С важным видом, без единой царапины. В Москве его встретили инженеры, начальники, несколько любопытных зевак...

Москва, середина семидесятых. Эпоха застоя, но мы этого ещё не знаем. В магазинах пустовато, за колбасой — очереди, по телевизору — бодрые сводки. И вдруг — они. Трое. Знаменский, Томин, Кибрит. Люди в погонах, которые не похожи на милиционеров. Они похожи на нас. Только чуть лучше. Чуть умнее. Чуть честнее. 1974 год. На экраны выходит девятая по счёту серия — «Свидетель». К этому моменту «Знатоки» уже не просто программа. Это национальная любовь. Это иллюминатор, в который заглядывает вся страна, чтобы увидеть: порядок возможен...

За окном — зима. Но не московская, с витринами и суетой, а сибирская, злая, намертво. Красноярский край. Город Минусинск. Сосны уходят в белое небо, снег скрипит так, что зубы сводит. А внутри длинного двухэтажного здания из красного кирпича — другой мир. Мир без звука. Или почти без него. Я захожу в холл. Первое, что бросается в глаза — тишина. Но не та, что в библиотеке, а какая-то плотная, ватная. Она давит на уши, пока не привыкнешь. А привыкаешь быстро, потому что здесь живут по-другому. Здесь говорят руками...

Конец восьмидесятого. Нет, не так. Конец застоя. Москва припорошена не только снегом, но и какой-то тягучей усталостью. Телевизор вещает про трудовые подвиги, в очередях за кефиром шепчутся про Олимпиаду, которая уже отгремела, а по радио — Алла Пугачёва, но её уже как будто слишком много. И вот среди этой серой, брежневской вязкости есть место, где время течёт иначе. Улица Неглинная, дом 8/10. Магазин «Мелодия». Снаружи — неприметная дверь. Обычная такая дверь, без бронзы и стекла, каких в Москве тысячи...

Холод щипал за щёки, как злая бабка. Декабрь 1964-го завалил Москву снегом по самые брови. Я стоял у входа в ГУМ — точнее, пытался в него войти, но сперва надо было отдышаться. Потому что даже дверь здесь была не просто дверью. С Красной площади дул ветер, гулял между кремлёвскими зубцами и с размаху бил в спины очереди у мавзолея. Но здесь, у главного универмага, было иначе. Люди не мёрзли молча. Они оживали. Слышалось: «Ты глянь, как блестит!», «А говорят, импортные духи привезли…». Настроение стояло предпраздничное, какое-то даже хрустальное...

Знаете, есть вещи, которые пахнут не просто бумагой и типографской краской. Они пахнут эпохой. Моя такая вещь — альбом в твёрдом переплёте, который я получила в подарок на день рождения в далёком 1968 году. На обложке — алое знамя, реющий над миром, профиль Ильича и взмывающая в космос ракета . Это был специальный подарочный альбом, выпущенный к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции, и предназначался он для юных коллекционеров вроде меня . Помню, как дрожали руки, когда я развязывала шёлковую ленточку...

Вы помните этот звук? Не тот, что издают современные клавиатуры с их тихим шелестом, а настоящий, металлический, чеканный. Удар за ударом, каретка с треском переводится на новую строку, и из-под валика выползает лист бумаги, усеянный чёрными буквами. Это говорила пишущая машинка. Это стучала «Любава». Для одних она была рабочим инструментом, для других — домашней помощницей, для третьих — мечтой, которую не сразу удалось осуществить. Сегодня, когда клавиатуры стали бесшумными, а текст можно надиктовать телефону, мы почти забыли эти машины...