Искусство счастья

Они сидели на скамейке у покосившегося сарая. Солнце уже село, но небо всё ещё держало свет — тот особый, густой, синий, который бывает только в начале лета и только в деревнях, где нет фонарей. Когда-то они сидели здесь каждым вечером. Двадцать лет назад. Тридцать. Теперь сидели редко, по случайным встречам, и всегда молчали дольше, чем говорили. — Петрович вчера умер, — сказала женщина. — Знаю, — ответил мужчина. — На похоронах был. — Я не пошла. Неудобно. Мы ж с ним развелись двадцать пять лет назад...

В тот день я ненавидела весь мир. Началось с утра: кофе убежал, колготки порвались, начальник наорал за отчет, который я не делала (потому что его делала Иванова из соседнего отдела, но она «болеет» уже третью неделю, а начальник считает, что болеть могут только бездельники)...

Они сидели на скамейке в городском сквере. Был тот час, когда солнце уже село, но темнота ещё не наступила — воздух наливался синевой, и фонари зажглись только через один, будто не решаясь нарушить этот зыбкий покой...

Они не бьют. Они «заботятся». Они не орут — они «объясняют, как жить». Эта история не про синяки. Она про те раны, которые не видны под одеждой, но которые саднят всю жизнь. И про маленькую девочку, которая вынуждена любить своего палача, потому что он — папа...

Они сидели на скамейке у старого пруда. Вода была чёрная, неподвижная, в ней отражался месяц — кривой, надломленный, как старая монета. Где-то за лесом ухала сова, и от этого уханья тишина становилась ещё гуще...