Искусство счастья

Они сидели на скамейке у покосившегося сарая. Солнце уже село, но небо всё ещё держало свет — тот особый, густой, синий, который бывает только в начале лета и только в деревнях, где нет фонарей. Когда-то они сидели здесь каждым вечером. Двадцать лет назад. Тридцать. Теперь сидели редко, по случайным встречам, и всегда молчали дольше, чем говорили. — Петрович вчера умер, — сказала женщина. — Знаю, — ответил мужчина. — На похоронах был. — Я не пошла. Неудобно. Мы ж с ним развелись двадцать пять лет назад...

В тот день я ненавидела весь мир. Началось с утра: кофе убежал, колготки порвались, начальник наорал за отчет, который я не делала (потому что его делала Иванова из соседнего отдела, но она «болеет» уже третью неделю, а начальник считает, что болеть могут только бездельники)...

Они сидели на скамейке в городском сквере. Был тот час, когда солнце уже село, но темнота ещё не наступила — воздух наливался синевой, и фонари зажглись только через один, будто не решаясь нарушить этот зыбкий покой...

Они не бьют. Они «заботятся». Они не орут — они «объясняют, как жить». Эта история не про синяки. Она про те раны, которые не видны под одеждой, но которые саднят всю жизнь. И про маленькую девочку, которая вынуждена любить своего палача, потому что он — папа...

Они сидели на скамейке у старого пруда. Вода была чёрная, неподвижная, в ней отражался месяц — кривой, надломленный, как старая монета. Где-то за лесом ухала сова, и от этого уханья тишина становилась ещё гуще...

Я очень любил ходить в гости к дяде. Дядя был человеком удачливым. В те годы, когда моя мама перебивалась с хлеба на воду, когда хорошую работу приходилось искать годами, а деньги таяли быстрее масла на сковородке, у дяди всё было иначе...

Мы рождаемся нагими, мокрыми и голодными. Затем всё становится ещё хуже. Китайская пословица Это воскресенье начиналось обычно. За окном лениво светило солнце, пахло кофе и тостами, а в моей голове зрело привычное раздражение. Я смотрела на мужа, который сидел напротив и пялился в телефон, даже не жуя свой бутерброд. — Ты меня слушаешь? — спросила я. — А? Да-да, конечно, — ответил он, не отрывая взгляда от экрана. Внутри что-то щёлкнуло. Я хотела закричать: «Ты никогда меня не слушаешь!», — но вместо этого просто встала и ушла в ванную...

Они сидели на кухне. За окном шёл дождь — такой, какой бывает только в октябре: холодный, безнадёжный, без права на просвет. Чайник остыл, и никто не вставал, чтобы включить его снова. Женщина смотрела в чашку. Кофе на дне давно застыл чёрной коркой. — Четверть века, — сказала она. — Двадцать пять лет, бабушка. Я думала, мы врастём друг в друга, как деревья. Корнями переплетёмся, кронами срастёмся. А он взял и пересадил себя в другой горшок. Старушка сидела напротив, сложив руки на столе. Пальцы её — сухие, в тёмных пятнах, с узловатыми венами — лежали неподвижно, как у покойницы...

Как женщина, у которой было всё, бросила семью посреди ночи, и что из этого вышло на самом деле. Её звали Лена. У неё было то, о чём другие пишут в мечтах под фото с свечками на торте: любящий муж, двое погодок, своя квартира в ипотеку, собака породы корги и даже та самая посудомойка, о которой она мечтала пять лет. Соседки по детской площадке называли её «терминатор». Она успевала всё: идеальные борщи, идеальные поделки в сад, идеальный макияж к приходу мужа и идеальную грудь после кормления (да, она делала специальные упражнения)...

Он стоял в проходе вагона электрички, вцепившись в поручень побелевшими пальцами, и смотрел на меня так, будто я была призраком. Высокий, лысеющий мужчина в дорогом пальто, от которого пахло кофе и чужим успехом. Я узнала его сразу. Коля. Колька-Сникерс из 9-го «Б». Тот самый, который списывал у меня всю алгебру и однажды при всех сказал, что я «ботаничка с прыщами, с которой даже в кино пойти стыдно». Сейчас прыщей не было. Была усталость после ночной смены в больнице и авоська с картошкой, которую мама просила привезти с дачи...

Они встретились на кладбище. Не у входа, не у ограды — у самого дальнего угла, где старые плиты почти сравнялись с землёй и имена на них стёрлись дождями и временем. Женщина сидела на складном стульчике у свежей могилы...

Об этом не говорят вслух, но в глубине души каждая вторая женщина боится оказаться на моем месте. Стать той самой «неблагодарной тварью», которую обсуждают на лавочках у подъезда. Когда позвонила тетя Зина и сказала, что мамы больше нет, я сидела в машине возле гипермаркета. За окном моросил дождь, дворники ритмично скребли по стеклу, а в багажнике лежали пакеты с продуктами — курица для супа, йогурты детям, корм для кота. Обычный вторник. — Ты слышишь меня, Лен? — тетя Зина всхлипывала в трубку...