Истории Древней Греции

Ветер смолк. Море застыло, как масло в холодной плошке. Паруса обвисли, и «Одиссея» — корабль, который видел столько битв и бурь, что мог бы сам рассказывать легенды, — закачался на месте, словно привязанный невидимой нитью. Одиссей стоял на носу, вглядываясь в туман, что поднялся над водой. Туман не был белым или серым — он был цвета увядшей лаванды, и в нём не отражалось солнце. — Где мы, царь? — спросил его кормчий, и голос его дрожал. — Мы на границе, — ответил Одиссей. — Там, где кончается жизнь и начинается память...

После долгих странствий по морю, наполненному божественным гневом и людской отвагой, Одиссей пристал к неведомому берегу. Десять кораблей его флота, израненных бурями, бросили якоря у зелёного, плодородного острова. Это был остров, где не знали ни законов, ни земледелия, ни страха перед богами. Остров Циклопов. — Здесь пахнет диким козлом и диким мёдом, — сказал Одиссей, вдыхая солёный воздух. — Мы сделаем привал. Запасёмся провизией и водой. А потом, возможно, заглянем в гости к тем, кто живёт в пещерах...

Геракл шел по горной тропе, и каждый его шаг отдавался эхом в ущельях. За его спиной был Стимфал, за спиной была лань, за спиной была гидра и лев. А впереди — ничего, кроме снежных вершин и обещания нового безумного приказа. Конечно, он пришёл не один. За ним, на почтительном расстоянии, плелся гонец Эврисфея — тощий, вечно испуганный человечек, который, казалось, родился уже с сединой. — Геракл! — крикнул гонец, задыхаясь. — Царь велел передать! Твой четвёртый подвиг! Эриманфский кабан! Он огромен!...

Геракл стоял на берегу моря, глядя на волны. Руки его еще помнили тяжесть трещоток, которыми он разогнал стимфалийских птиц, в ушах еще звенел их металлический крик. Но внутри была странная пустота. Не усталость — нет. Что-то другое. Он совершил уже три подвига. И каждый раз он думал: «Теперь-то меня оставят в покое». И каждый раз появлялся новый приказ. На этот раз гонец прискакал не на коне, а на осле. Он был бледен и держался за спину животного так, словно боялся упасть. — Великий Геракл! — выдохнул он...

После Лернейской гидры Геракл думал, что Эврисфей даст ему передышку. Царь дрожал в своем бронзовом пифосе три дня, прежде чем решился высунуть нос. Но страх перед полубогом оказался сильнее страха перед чудовищами. — Третий подвиг! — прокричал гонец, не смея приблизиться к герою ближе чем на сотню локтей. — Стимфалийские птицы! Они облюбовали лес у города Стимфала. Это не просто птицы, Геракл! Они — дети Ареса! Их клювы — из бронзы, перья — как стальные стрелы. Они нападают на людей и скот, убивают и пожирают всех, кто осмелится войти в их владения...