Истории Древней Греции

Ветер смолк. Море застыло, как масло в холодной плошке. Паруса обвисли, и «Одиссея» — корабль, который видел столько битв и бурь, что мог бы сам рассказывать легенды, — закачался на месте, словно привязанный невидимой нитью. Одиссей стоял на носу, вглядываясь в туман, что поднялся над водой. Туман не был белым или серым — он был цвета увядшей лаванды, и в нём не отражалось солнце. — Где мы, царь? — спросил его кормчий, и голос его дрожал. — Мы на границе, — ответил Одиссей. — Там, где кончается жизнь и начинается память...

После долгих странствий по морю, наполненному божественным гневом и людской отвагой, Одиссей пристал к неведомому берегу. Десять кораблей его флота, израненных бурями, бросили якоря у зелёного, плодородного острова. Это был остров, где не знали ни законов, ни земледелия, ни страха перед богами. Остров Циклопов. — Здесь пахнет диким козлом и диким мёдом, — сказал Одиссей, вдыхая солёный воздух. — Мы сделаем привал. Запасёмся провизией и водой. А потом, возможно, заглянем в гости к тем, кто живёт в пещерах...

Геракл шел по горной тропе, и каждый его шаг отдавался эхом в ущельях. За его спиной был Стимфал, за спиной была лань, за спиной была гидра и лев. А впереди — ничего, кроме снежных вершин и обещания нового безумного приказа. Конечно, он пришёл не один. За ним, на почтительном расстоянии, плелся гонец Эврисфея — тощий, вечно испуганный человечек, который, казалось, родился уже с сединой. — Геракл! — крикнул гонец, задыхаясь. — Царь велел передать! Твой четвёртый подвиг! Эриманфский кабан! Он огромен!...

Геракл стоял на берегу моря, глядя на волны. Руки его еще помнили тяжесть трещоток, которыми он разогнал стимфалийских птиц, в ушах еще звенел их металлический крик. Но внутри была странная пустота. Не усталость — нет. Что-то другое. Он совершил уже три подвига. И каждый раз он думал: «Теперь-то меня оставят в покое». И каждый раз появлялся новый приказ. На этот раз гонец прискакал не на коне, а на осле. Он был бледен и держался за спину животного так, словно боялся упасть. — Великий Геракл! — выдохнул он...

После Лернейской гидры Геракл думал, что Эврисфей даст ему передышку. Царь дрожал в своем бронзовом пифосе три дня, прежде чем решился высунуть нос. Но страх перед полубогом оказался сильнее страха перед чудовищами. — Третий подвиг! — прокричал гонец, не смея приблизиться к герою ближе чем на сотню локтей. — Стимфалийские птицы! Они облюбовали лес у города Стимфала. Это не просто птицы, Геракл! Они — дети Ареса! Их клювы — из бронзы, перья — как стальные стрелы. Они нападают на людей и скот, убивают и пожирают всех, кто осмелится войти в их владения...

Геракл ненавидел львов. Не потому, что боялся. А потому, что в детстве, когда он был ещё просто Алкидом, ему приснился сон: огромный зверь с золотой шкурой стоял над его колыбелью и смотрел на него красными, как угли, глазами. Лев не рычал. Он просто смотрел — и от этого взгляда у младенца по коже бежал холод, которого не могли согреть даже материнские руки. Геракл вырос, убил сотню чудовищ, очистил Авгиевы конюшни, задушил гидру, поймал керинейскую лань. Но лев из детского сна не выходил у него из головы...

После победы над немейским львом Геракл думал, что заслужил хотя бы неделю отдыха. Он сидел на берегу моря, жевал вяленое мясо и смотрел на волны, которые лениво лизали песок. Впервые за долгие годы он чувствовал почти покой. Но покой — удел смертных, а Геракл был полубогом. И полубогам не дают отдыхать. К вечеру к нему прискакал гонец от царя Эврисфея. Он был бледен, руки его тряслись, а голос срывался на фальцет. — Великий герой! Царь приказал передать: твой следующий подвиг — Лернейская гидра...

Вода в том ручье была такой чистой, что, казалось, её вообще не существует. Камешки на дне лежали, как драгоценности, а солнечные лучи пронзали толщу и рисовали на песке подвижные узоры. Трава вокруг была изумрудной, а воздух — густым и сладким, как мёд, разбавленный росой. Нарцисс шёл по лесу и слышал только собственную поступь. Он был прекрасен, как статуя, ожившая по ошибке. Его кожа была бледной и гладкой, губы — алыми, как ягоды, а глаза — такими глубокими, что в них можно было утонуть. Девушки падали в обморок, когда он проходил мимо...

Когда Прометей впервые увидел людей, он заплакал. Они сидели в пещере, сгорбившись, с пустыми, как у рыб, глазами. Они смотрели на огонь в центре пещеры, но не могли понять, что это такое. Они тянули к нему руки, обжигались и отдергивали их с тихим, звериным скулежом. Но через минуту они снова тянулись — бесконечно, глупо, трогательно. Огонь для них был монстром. Они не знали, что он может греть. Они знали только, что он жжет. Прометей стоял на вершине Олимпа, и в его груди что-то сжалось. Он смотрел на богов — на их золотые троны, на их вечные пиры, на их сытость и равнодушие...

Остров Сериф был скучным местом, пока на его берег не выбросило деревянный ящик с плачущим младенцем. Персей вырос в этом ящике, вернее, в доме рыбака Диктиса, который вытащил его из волн. Но мальчик всегда знал, что он не простой рыбак. В нем текла кровь Зевса — и это знание жгло его изнутри, как вечный пожар. Он смотрел на облака и видел в них очертания орла. Он слышал в громе голос отца. И он ненавидел эту кровь. Потому что она ничего не дала ему, кроме тоски. — Ты должен убить Медузу, — сказал ему царь Полидект, правитель Серифа, и его глаза блестели недобрым блеском...

Лабиринт под Кноссом не был построен из камня. Он был построен из ожиданий. Тесей понял это в тот момент, когда ступил на первую плиту. Воздух внутри был густым, как мед, и пах не сыростью подземелья, а чем-то сладковатым и тревожным. Стены уходили вверх бесконечными галереями, и каждая арка казалась копией предыдущей. Тени здесь двигались не так, как наверху, — они опережали тела, забегали вперед, дразнили и манили. — Ты уверен, что хочешь идти один? — спросил его Ариадна, стоя на пороге. В руках она держала клубок ниток — золотистых, тонких, почти невесомых...

Орфей не плакал, когда Эвридика умерла. Он стоял у её ложа, смотрел на бледное лицо, на руки, сложенные на груди, и в голове его звучала музыка. Странная, тихая, настолько печальная, что её не могли слышать уши — только душа. Это была мелодия, которую он никогда не играл на своей лире, потому что она рождалась не из струн, а из самой пустоты, которая теперь зияла у него внутри. Он не проронил ни слезинки на похоронах. Люди шептались: «Бессердечный», «Поэт, который любит только свои стихи», «Он не достоин её»...