Инна Лад

Женя выкинула городской телефон на помойку в тот день, когда прочитала в соцсетях пост брата о том, что родители подарили ему красный диплом. Он написал об этом сам. Выложил фото с выпускного: мантия, конфедератка, папа и мама по бокам, а в руках — корочка. «Спасибо моим старикам, — гласила подпись, — вы сделали это. Без вас я бы не справился». Последнее было правдой. Без них он бы не справился. Он вообще никогда и ни с чем не справлялся сам. За него договаривались, платили, решали и подстилали соломку с самого детства...

Марина перестала гладить рубашки Ильи в тот день, когда он сказал, что забирает брата к себе навсегда. Утюг замер на воротничке, выплюнул каплю воды и зашипел. Она не ощутила ни гнева, ни страха — только глухое, тошнотворное недоумение, будто её обсчитали в магазине, а кассир смотрит ясными глазами и улыбается. — Марин, — Илья стоял в дверях кухни, теребя дужку очков, — это не обсуждается. Мама умерла. Гошка не может один. Он не справится. — Он не справится с чем, Илья? — голос Марины звучал ровно, почти ласково...

Нина перестала заводить опару в тот день, когда нашла дарственную на их общий дом, оформленную на чужое имя. До этого дрожжи для куличей подходили у неё на кухне ровно тридцать лет. Каждую субботу, без пропусков. Муж, Семён, говорил: «Твой хлеб — единственное, ради чего из тебя ещё можно терпеть остальное». Она принимала это за шутку. Он не шутил. Семён Семёнович был из тех мужчин, что не работают руками, потому что «работают головой». Его голова, по его же словам, вела сразу три бизнеса, хотя Нина,...

Лариса нашла договор дарения, когда полезла под тумбочку за укатившимся флаконом валерьянки. Флакон был нужен свекрови. Серафима Петровна лежала в своей спальне, прижимая ладонь к сердцу, и жалобно просила капель. Лариса металась по квартире, как и последние пять лет: принести, подать, отвезти, оплатить. Она наклонилась, провела рукой под тумбочкой и вытащила не только пыльный пузырёк, но и плотный конверт. Она не собиралась его открывать. Но из уголка торчал лист с печатью нотариуса. Договор дарения...

Я стояла в коридоре с двумя пакетами из супермаркета и не сразу поняла, что произошло. За закрытой дверью Кирилловой комнаты разговаривали двое. Знакомый голос сына и незнакомый — гость, стало быть. Я уже собиралась окликнуть: «Кира, есть будете?» — и именно в этот момент услышала. — Поехали ко мне лучше. — Да ну, у тебя родаки. Здесь нормально, мать не трогает. Это отель «Мама», тут всегда накормят и вопросов не задают. Смех. Я стояла в коридоре ещё секунды три. Потом тихо поставила пакеты на тумбочку...

Всё началось в ноябре, когда Тамара Ивановна позвонила нам в восемь вечера и сказала: — Катюша, я записалась в театр. Я решила, что ослышалась. — Куда? — В театральную студию при Доме культуры. «Маски». Слышала, нет? Они каждую весну спектакль ставят. Меня взяли на главную роль! Я посмотрела на Мишу. Он пожал плечами — он никогда не беспокоится раньше времени. — Поздравляю, — сказала я осторожно. — Катюша, мне нужна помощь. Надо текст учить. Ты придёшь в субботу, будешь мне подавать реплики? Подавать реплики свекрови...

Он позвонил в среду, в половину десятого утра. Я стояла у доски в своём пятом «Б», показывала, как смешивать кадмий с белилами, чтобы получился нужный оттенок. Телефон завибрировал в кармане — я покосилась на экран и успела прочитать имя раньше, чем успела подумать. «Отец». Я отдала кисточку Соне Павловой — «продолжай, у тебя получается» — и вышла в коридор. — Алло. — Галочка. Это папа. «Папа». Это слово звучало в его устах с какой-то особой уверенностью, как будто он им пользовался регулярно. Как будто между нами никогда не было четырёх лет тишины...

Когда Дима объявил о разводе, я сидела с калькулятором. Квартальная отчётность, три часа ночи, у меня на столе стояли два кофе — один уже холодный, второй на подходе. Дима вошёл в комнату, постоял в дверях, и сказал: — Свет. Нам надо поговорить. — Утром, — сказала я. — Нет. Сейчас. Я подняла глаза. Он стоял с таким лицом, что я всё поняла сразу — ещё до первого слова. Просто ещё не знала, кто она. Узнала потом. Клиентка. Молодая, незамужняя, свой бизнес, «понимает, чего хочет от жизни». Я видела...

Я лгала ему четыре месяца. Не о деньгах. Не о другом мужчине. О работе. О том, что по вторникам меня на самом деле не было «на планёрке у директора» — я сидела через два квартала, в стеклянном офисе на шестом этаже, и отвечала на вопросы незнакомых людей, которые решали, достойна ли я. О том, что форум в Екатеринбурге, куда я «ездила на три дня», был финальным собеседованием с командой из Москвы. О том, что новое пальто — не с распродажи, а потому что нельзя было приходить к ним в своём старом. Слава ничего не знал...

Дима появился в нашей квартире в четверг, около восьми вечера. Я в этот момент рисовала логотип для клиента из Казани — дедлайн был утром пятницы. Кирилл открыл дверь, я услышала незнакомый голос, и через минуту в дверях моего кабинета стоял долговязый парень с армейским рюкзаком и видом человека, у которого весь мир рухнул. — Рит, это Дима. Сын Иры. Помнишь, я рассказывал? Я помнила. Ира — сестра Кирилла, умерла три года назад. Рак. Дима тогда был студентом. Кирилл ездил на похороны один, я не поехала — у нас маленький бизнес, я не могла бросить...

На пятой неделе я перестала здороваться. Не нарочно. Просто однажды утром открыла холодильник, увидела пустую полку там, где вчера стояла кастрюля с супом, и слова куда-то ушли. Вышли, наверное, вместе с последними остатками вежливости. Лёша сидел за кухонным столом в моём домашнем халате — он говорил, что его вещи «в стирке». Пил мой кофе из моей кружки — той, синей, с надписью «не трогать», которую мне подарила мама. Листал что-то в телефоне с видом человека, который решает судьбы мира. — Переговоры переносятся, — сообщил он, не поднимая глаз...

Нина закрыла крышку фортепиано тихо — так, чтобы не разбудить ноты, которые в нём спали. Это была её привычка с детства: не хлопать, не торопиться. Музыкальный инструмент — не дверь. За окном уже синело, октябрьские сумерки приходили рано. Ученики разошлись полчаса назад. Проветренный класс пах мелом и немного — старым деревом, тем особым запахом, который бывает только в школах советской постройки, где паркет помнит ещё другие туфли и другие времена. — Нина Андреевна, вы домой не собираетесь? — в дверях стоял Пал Палыч, охранник...