Тёплые рассказы

Иван Матвеевич Ершов прожил в посёлке Берёзовка больше семидесяти лет. Здесь прошла вся его жизнь: работа, семья, заботы, радости и потери. После того как несколько лет назад не стало супруги, дом заметно опустел. Дети давно устроились в городе и приезжали редко, поэтому чаще всего компанию старику составлял только пёс Гром - старый лохматый дворняга, который любил дремать на крыльце и лениво наблюдать за улицей. Весной, когда снег окончательно уступил место влажной земле, Иван Матвеевич отправился за дровами к сараю...

На одной придорожной заправке рыжего акиту заметили не сразу. Сначала он мелькнул у обочины, потом появился возле колонок, потом снова сел неподалёку от выезда на трассу. Казалось бы, обычная собака у дороги. Но через пару дней сотрудники уже знали: этот пёс приходит не просто за едой. Он ждал. Особенно странно он вёл себя с белыми машинами. Только такая машина сворачивала к заправке, акита поднимался, быстро шёл к ней, заглядывал в салон, смотрел на людей. Не суетливо, не злобно - с надеждой. А потом, если никого не узнавал, отходил обратно...

Снег бил в лицо так яростно, будто сама зима решила стереть её прошлую жизнь до основания. Анна уже почти не чувствовала пальцев. Она шла вперед, проваливаясь в сугробы, и крепче прижимала к себе сына. Восьмилетний Артём перестал плакать. И именно это пугало сильнее всего. Дети плачут, когда им плохо. А когда замолкают - становится по-настоящему страшно. Еще утром её жизнь казалась идеальной: панорамные окна пентхауса, дорогой кофе, водитель у подъезда, успешный муж, которого деловые журналы называли одним из самых перспективных предпринимателей региона...

Весна, которая не прощала ошибок В тот год тепло пришло рано. Снег сошел почти за несколько дней, и река возле старого соснового бора будто проснулась злой и голодной. Вода поднялась, потемнела, разошлась по низинам. Лед больше не был надежным - рыхлый, серый, весь в трещинах, он ломался с глухим стоном и уходил вниз по течению. В такие дни к реке без нужды не подходили. Каждый в деревне знал: половодье шуток не любит. Но Матвей Егорович Ларин не умел сидеть дома, если лес требовал глаза хозяина...

Тяжелый стук в дверь вырвал Дениса из сна еще до рассвета. Он резко сел на кровати и несколько секунд прислушивался к тишине. За окном стояла глубокая таежная ночь, а старые ходики показывали без двадцати шесть. В такую пору никто по соседям не ходит без особой причины. Нащупав босыми ногами холодный пол, Денис поднялся и машинально снял со стены охотничье ружье. Привычка, выработанная годами жизни вдали от людей, сработала раньше мыслей. Стук повторился. Мужчина осторожно подошел к двери и заглянул в глазок...

"Капкан мой, значит, и зверь мой", - криво усмехнулся незнакомец. Но старое ружье у его лица даже не дрогнуло. Через несколько часов после того, как в дом вернулся внук, Мария Степановна тихо поднялась с лавки, накинула платок и вышла во двор так осторожно, будто боялась разбудить саму ночь. В руках она несла котелок с теплым наваром. Снег в карельском лесу был глубокий, плотный, с хрустящей коркой. Старуха шла медленно, петляя между соснами, то и дело оглядываясь и сбивая следы валежником. У вывернутого бурей корня старой сосны темнел сугроб...

Он спас дикую кошку из волчьего круга, а спустя год она пришла к нему снова - уже не одна, а с малышами. Семен Ильич Морозов был уверен, что давно поставил точку в отношениях с людьми. Десять лет он жил в глубине Уссурийской тайги, в старой заимке, где вместо разговоров были треск печи, шорох хвои и ночные крики зверей. Он прятался не столько от мира, сколько от памяти: от потери товарища, от прежней жизни, от правил, которые однажды оказались бессильны перед бедой. Осенний лес в тот день стоял неподвижно, будто прислушивался к чему-то...

Буран катился по хребту так глухо, будто горы переговаривались между собой через белую мглу. Ветер срывал снег с камней, швырял его в лицо, заметал следы почти сразу, едва человек успевал поставить ногу. Старший смотритель заповедника Савелий Громов уже собирался повернуть к кордону, когда услышал странный звук. Не вой, не писк и не обычное рычание. Скорее хриплая, сдавленная злость живого существа, которое больше не может ни бороться, ни просить. Он остановился. У старой кедровой лиственницы снег заметно шевельнулся...

В ту ночь деревня Белый Кряж словно спряталась под ледяным колпаком. Ветер метался между крышами, бился о ставни, шуршал сухим снегом у порогов - и где-то за последними избами тонко, почти неслышно плакал ребенок. Плакал недолго и слабо: сил у новорожденной девочки оставалось совсем мало. Ее завернули в старое одеяло и оставили у кромки леса, там, где еловые лапы сгибались под инеем, а тропа уходила в темноту. Кто это сделал - испуганная женщина, чужой человек или сама беда, пришедшая без лица, - потом так никто и не узнал...

В тайге зверь редко ошибается. Человек - намного чаще Эту историю я услышал от пожилого охотника на маленькой станции у подножия Саян. Поезд стоял дольше обычного. Люди курили у вагона, проводница ругалась на кипяток, где-то хлопала дверь тамбура. А старик вдруг посмотрел в темнеющий лес и сказал: "В тайге зверь редко ошибается. Человек - куда чаще". Так начался рассказ про Тимофея. Тимофей был егерем почти сорок лет. Не из тех, кто любит хвастаться добычей и рассказывать байки у костра. Он просто жил рядом с лесом и понимал его лучше, чем многие люди понимают соседей...

Старый обходчик уже навалился всем телом на ржавые рукояти болтореза, когда из-за поворота ударил свет локомотива и на мгновение высветил жёлтые глаза волчицы. Фонарь в руке Матвея дрогнул. Снежная круговерть на секунду разошлась, и между рельсами проступило тёмное неподвижное тело. Матвей Куликов, путеец с тридцатилетним стажем, замер посреди насыпи. На промёрзших шпалах лежала крупная волчица редкой буро-серой масти. Она не пыталась вскочить, не тянулась в сторону леса, не рвала снег когтями. Толстый стальной трос проходил у неё по груди и был затянут вокруг путевого костыля хитрым узлом...

Белая волчица долго шла за Савелием по зимней тайге. Не кралась, не петляла, не пыталась скрыться между стволами. Просто держалась на виду, будто нарочно давала человеку понять: она здесь не случайно. Савелий Громов прожил в лесу почти всю жизнь. Он знал повадки зверя, умел читать снег, по одному сломанному сучку понимал, кто прошёл и куда. Но такого прежде не встречал. Волчица была почти белой, как утренний иней. В густых сумерках она казалась не живым зверем, а тенью самой зимы. Савелий несколько раз поднимал ружьё, но палец так и не нажал на спуск...