Окно в чужую жизнь

Бывают в жизни периоды, когда всё будто выцветает. Дни сливаются в серую массу, а сердце, кажется, покрывается тонкой пленкой равнодушия. Так было и у меня: работа-дом, дом-работа, а в душе — тихая осень. И именно в такую осень, в промозглый ноябрьский вечер, на моем подоконнике появилась Она. Это была не милая пушистая комочка, а худая, промокшая до нитки дворовая кошка. Шерсть, цвета мокрого асфальта, торчала клочьями. Одно ухо было надорвано в давней, видимо, драке. Но не это поразило больше всего...

Когда Андрей впервые привёл Катю, у меня похолодело внутри. На мне была та самая винтажная брошь, которую я не надевала 20 лет. На ней — её точная копия. Это было только начало. Она повторяла мои фразы, готовила мой фирменный пирог по рецепту, которого нет в интернете. Все говорили: «Какая родственная душа!». А я видела в этом угрозу. Пока однажды не решила проследить за ней. То, что я узнала, заставило меня сесть на пол и разрыдаться от стыда. Они встретились, по словам сына, «совершенно случайно» в антикварном магазине...

В студенчестве мы решили устроить «настоящие» святочные гадания — со свечами, зеркалами и полуночным звонком на случайный номер. Мы ждали смеха и мурашек. Мы получили тишину, холод и один вопрос, который преследует меня до сих пор. Потому что духи, если они шутят, то их шутки слишком точны. Это было в общаге, в январе. Нас было пятеро: три девчонки и два парня. Начитались страшилок и решили: будет весело. Мы подготовились по-взрослому: * **Гадание на воске.** Растопили свечу над тазом с водой. Ждали образ суженого...

Когда читали завещание, все смотрели на меня с жалостью. «Дорогой внучке Кате — чемодан из-под кровати и шкатулку с пуговицами». Дяди и тети делили квартиру, машину, сберкнижку. А мне достался этот потрескавшийся саквояж, пахнущий нафталином и стариной. Я даже обиделась. Пока однажды, отскоблив от досады старую подкладку, не услышала шелест бумаги. То, что я нашла, перевернуло всю историю нашей семьи. Маргарита Петровна, моя бабушка, была женщиной строгой и молчаливой. Она пережила блокаду Ленинграда, но почти ничего о тех годах не рассказывала. Жила одна в старой «сталинке», а главным её сокровищем считался винтажный чемодан из коричневой кожи с потускневшими заклепками...

Письма приходили в последний четверг каждого месяца. Конверты простые, без обратного адреса, марка — одна и та же, с изображением голубя. Анна Петровна, наша соседка с первого этажа, забирала их из почтового ящика быстро и бесшумно, будто крала. А потом на неделю будто растворялась в своей однокомнатной «хрущевке». Мы, соседи, строили догадки. Шпионка? Ветвь знатного рода? А правда оказалась такой, что у всех, кто её узнал, перехватило дыхание. Анна Петровна была эталоном незаметности. Невысокая, сухонькая, в всегда темных платьях и стоптанных тапочках. Говорила тихо, в магазине брала самое дешевое, из развлечений — только скамейка у подъезда с вязанием...