Иду по звездам

Я смотрела на экран смартфона, пока он медленно гас, превращаясь в черное зеркало. В отражении я видела своё лицо — ухоженное, с аккуратной укладкой, но какое-то серое, словно присыпанное пеплом. В ушах всё ещё звенел веселый, щебечущий голос Ирины. — Том, ну ты же всё понимаешь? — говорила она, даже не пытаясь скрыть звон бокалов на заднем плане. — Мы тут подумали с Вадиком… На Новый год тебе лучше не приезжать. Нам будет тесно. Там будут партнеры Вадима, молодежь, музыка громкая. У тебя давление, ты устанешь через час...

Знаете, говорят, что стыд — это когда ты стоишь голый посреди площади. Нет, мои хорошие. Стыд — это когда ты стоишь в пальто, которое помнит ещё Брежнева, у дверей ресторана, где одна тарелка супа стоит как вся твоя пенсия, и молишься, чтобы тебя не заметили. И одновременно — молишься, чтобы увидели. Я не просила денег. Правда. Я просто стояла и дышала тем тёплым, вкусным воздухом, который вырывался из вращающихся дверей, когда оттуда выходили холёные, красивые люди. Пахло жареным мясом, дорогими духами и чьей-то удавшейся жизнью...

Я смотрела на осколки. Это был хороший фарфор, чешский, из того сервиза, который я купила на свою первую премию в строительной фирме десять лет назад. Соус — жирный, томатный, с кусками гуляша — медленно растекался по светлому ламинату, подбираясь к моим домашним тапочкам. Но я не двигалась. В ушах стоял не звон разбитой посуды, а его голос. Злой, визгливый, срывающийся на фальцет, какой бывает у слабых мужчин, пытающихся казаться сильными. — В моем доме командует мама, а ты здесь просто приживалка! Виктор стоял у стола, тяжело дыша...

Ты когда-нибудь чувствовала, как земля уходит из-под ног? Не фигурально, а физически. Будто пол на кухне, где ты выросла, где пахло мамиными пирогами и папиным крепким кофе, вдруг превращается в болото. — Тест ДНК показал, что ты мне не дочь. Собирай вещи. Отец не кричал. Это было страшнее всего. Виктор Петрович, мой папа, который учил меня кататься на велосипеде и мазал зеленкой разбитые коленки, говорил тихо, глядя в сторону. На столе, между сахарницей и его очками, лежал белый лист. С печатью...

Пятница подкралась незаметно, как это всегда бывает в конце затяжной, серой недели. Марина Петровна поливала свои фиалки. Они стояли на подоконнике ровным, дружным рядком — пушистые, бархатные, лиловые и темно-синие. Каждый цветок она знала «в лицо». Вот этот, капризный, любит тень. А вот тот, с белой каёмочкой, пьет воду как не в себя. Эти фиалки были не просто растениями. Они были двадцатью пятью годами её жизни, молчаливыми свидетелями её тихого труда в компании «Прогресс-Инвест». Она начинала здесь еще с отцом Игоря, Сергеем Павловичем...