Иду по звездам

Я смотрела на экран смартфона, пока он медленно гас, превращаясь в черное зеркало. В отражении я видела своё лицо — ухоженное, с аккуратной укладкой, но какое-то серое, словно присыпанное пеплом. В ушах всё ещё звенел веселый, щебечущий голос Ирины. — Том, ну ты же всё понимаешь? — говорила она, даже не пытаясь скрыть звон бокалов на заднем плане. — Мы тут подумали с Вадиком… На Новый год тебе лучше не приезжать. Нам будет тесно. Там будут партнеры Вадима, молодежь, музыка громкая. У тебя давление, ты устанешь через час...

Знаете, говорят, что стыд — это когда ты стоишь голый посреди площади. Нет, мои хорошие. Стыд — это когда ты стоишь в пальто, которое помнит ещё Брежнева, у дверей ресторана, где одна тарелка супа стоит как вся твоя пенсия, и молишься, чтобы тебя не заметили. И одновременно — молишься, чтобы увидели. Я не просила денег. Правда. Я просто стояла и дышала тем тёплым, вкусным воздухом, который вырывался из вращающихся дверей, когда оттуда выходили холёные, красивые люди. Пахло жареным мясом, дорогими духами и чьей-то удавшейся жизнью...

Я смотрела на осколки. Это был хороший фарфор, чешский, из того сервиза, который я купила на свою первую премию в строительной фирме десять лет назад. Соус — жирный, томатный, с кусками гуляша — медленно растекался по светлому ламинату, подбираясь к моим домашним тапочкам. Но я не двигалась. В ушах стоял не звон разбитой посуды, а его голос. Злой, визгливый, срывающийся на фальцет, какой бывает у слабых мужчин, пытающихся казаться сильными. — В моем доме командует мама, а ты здесь просто приживалка! Виктор стоял у стола, тяжело дыша...

Ты когда-нибудь чувствовала, как земля уходит из-под ног? Не фигурально, а физически. Будто пол на кухне, где ты выросла, где пахло мамиными пирогами и папиным крепким кофе, вдруг превращается в болото. — Тест ДНК показал, что ты мне не дочь. Собирай вещи. Отец не кричал. Это было страшнее всего. Виктор Петрович, мой папа, который учил меня кататься на велосипеде и мазал зеленкой разбитые коленки, говорил тихо, глядя в сторону. На столе, между сахарницей и его очками, лежал белый лист. С печатью...

Пятница подкралась незаметно, как это всегда бывает в конце затяжной, серой недели. Марина Петровна поливала свои фиалки. Они стояли на подоконнике ровным, дружным рядком — пушистые, бархатные, лиловые и темно-синие. Каждый цветок она знала «в лицо». Вот этот, капризный, любит тень. А вот тот, с белой каёмочкой, пьет воду как не в себя. Эти фиалки были не просто растениями. Они были двадцатью пятью годами её жизни, молчаливыми свидетелями её тихого труда в компании «Прогресс-Инвест». Она начинала здесь еще с отцом Игоря, Сергеем Павловичем...

Моя квартира всегда пахла одинаково: старыми книгами, сушеными травами и немного — пылью, как бы я ни старалась ее вытереть. Этот запах был запахом моей жизни, моих воспоминаний, моего одиночества после ухода мужа. В этом запахе я чувствовала себя в безопасности. Как в коконе. А потом в нем появилась новая нота. Горьковатая, аптечная. Она въелась в занавески, в обивку старого кресла, в мою жизнь. И принесла ее Светлана, моя невестка. Они с Олегом, моим единственным сыном, стали захаживать чаще. Раньше — раз в неделю, по воскресеньям...

Слабость приходит не так, как в романах. Не внезапным ударом, не резким помутнением в глазах. Нет. Она вползает в тебя тихо, как осенний туман в низину. Сначала ты просто чаще хочешь присесть. Потом лестница на твой четвертый этаж – без лифта, сталинка, будь она неладна, – превращается из досадной помехи в ежедневный Эверест. Голова становится ватной, словно набитой старой, свалявшейся ватой из дедушкиного тулупа. Мысли вязнут. – Мамочка, вам надо больше отдыхать, – щебечет Светлана, моя невестка, ставя передо мной чашку с дымящимся травяным отваром...

Всё началось с запаха. Не с громких слов или хлопающих дверей, а с тихого, едва уловимого запаха озона, который всегда стоял в моей чертёжной. Это был запах работающего плоттера, свежей бумаги и немного — пыли на старых стеллажах с папками-скоросшивателями. Запах моей жизни. Последние тридцать семь лет я приходила сюда, в это конструкторское бюро, как в свой второй дом. А после ухода Виктора… пожалуй, как в единственный. Муж всегда говорил: «Нинуля, твой ум — это музыка. Не позволяй никому её заглушить»...

Тридцать пять. Для кого-то — начало конца молодости, а для меня — начало всего. Я сидела в уютной кофейне, перебирая в сотый раз образцы пригласительных на свадьбу. Лаконичные, с тиснением в виде двух переплетённых веточек оливы. Как символ мира и нашего с Денисом союза. Я улыбалась своему отражению в тёмном стекле витрины. Счастливая. Состоявшаяся. Через два месяца — жена. Дело в шляпе, как любила говорить моя бабушка. С Денисом мы встретились поздно, по современным меркам. Мне было тридцать три, ему — тридцать шесть...

Войны в семьях редко начинаются с грохота канонады. Чаще всего они подкрадываются тихо, на мягких лапах, как дикий зверь в высокой траве. Сначала ты чувствуешь лишь лёгкое беспокойство, едва уловимое движение на периферии зрения. Потом замечаешь, как трава приминается под чьим-то невидимым весом. А когда ты наконец понимаешь, что на тебя идёт охота, бывает уже слишком поздно. Ты — дичь. Моя война со Светланой, сестрой моего мужа, длилась десять лет. Десять лет тихой сапы, ядовитых улыбок и «дружеских» советов, которые были отточены лучше любого стилета...

Запах остывшего кофе и тихое, убаюкивающее гудение серверов. Для кого-то это просто звуки и запахи офиса, а для меня — симфония всей моей жизни. Десять лет. Почти десять лет я жила здесь, в этом стеклянном аквариуме, дышала этим кондиционированным воздухом и верила… свято верила, что строю нечто великое. «Ковчег». Мой «Ковчег». Десять лет жизни, втиснутые в аккуратные папки с кодом, в бесконечные строки алгоритмов, в схемы и диаграммы, которые я могла чертить даже с закрытыми глазами. Это был не...

Для Ольги семья всегда была синонимом слова «крепость». Место, где тебя любят и ждут, где можно укрыться от всех бурь. Выходя замуж за Диму, она мечтала стать частью его семьи, встроить свой маленький кирпичик в стену его большого, надёжного дома. Но стена оказалась ледяной, а её главным стражем – будущая свекровь, Тамара Васильевна. С первой же встречи Ольга почувствовала этот холод. Оценивающий, прожигающий насквозь взгляд, снисходительная улыбка, вопросы, похожие на допрос. Тамара Васильевна,...