Лия Феникс

«Не лезет, Вера, хоть что делай», говорит сосед через забор. Она всё равно крутит ключ, пока не побелел ноготь на большом пальце. Ключ входит на полпальца и упирается. Замок на калитке новый, жёлтый, ещё блестит магазинной смазкой. А старый, Николая Ивановича, висит рядом на гвозде. Висит аккуратно и закрыто, будто его не сорвали, а повесили сушиться. Валентин Ефимович кашлянул и отвёл глаза. «Тамара Павловна вчера мастера привозила. Я думал, ты знаешь». Вера не знала. Она стояла у калитки с двумя сумками...

Знакомо ли вам это: ты откликаешься на вакансии, ждёшь, слышишь „Вам перезвонят “и тишина? Я не буду выдавать эту историю за документальную хронику: это художественный рассказ. Но в нём столько узнаваемых деталей, что, возможно, вы увидите в Ирине себя. Ей было 48. Она не сдалась. И вот что из этого вышло… «Год рождения у вас... семьдесят шестой?» Карина держит анкету двумя пальцами. Ногти у неё длинные, квадратные, цвета молочного шоколада. Она обводит цифру ручкой, но ручка не пишет. Тогда она обводит ещё раз, с нажимом, пока бумага не продавливается...

«Только стрелки на брюках не наводи, не люблю», говорит Витя из ванной сквозь шум воды. Я и не собиралась. Брюки висят на спинке стула. На доске лежит серый пиджак. В нём Витя ходил на свадьбу племянницы и на похороны моей мамы. Больше никуда. Утюг шипит. Я веду носиком по лацкану и чувствую под тканью что-то плотное, сложенное пополам. Во внутреннем кармане лежит конверт. Белый, с синей полосой и логотипом лаборатории. На штампе дата: четырнадцатое марта, два года назад. Я ставлю утюг на пятку. Он ещё долго шипит сам по себе...

За ужином муж при гостях называет жену бестолковой. А когда гости уходят, удивляется: «Я же пошутил. Ты просто неправильно поняла». И вот уже она объясняет, почему ей было неприятно, а он оценивает, достаточно ли убедительны её объяснения. Знакомая сцена. Здесь она условная, но сам поворот разговора легко узнать: сначала один человек произносит обидные слова, потом другому приходится отвечать за то, как он их услышал. Обсуждали грубость. Теперь обсуждают чувствительность. Сама фраза «меня неправильно поняли» вполне нормальна...

Телефон вибрировал под подушкой Глеба, и звук был не наш. У нас обоих на звонке стоит кухонный таймер, такая семейная шутка. А это было тупое жужжание, будто в наволочку залетел шмель. Одна минута четвёртого: электронные часы на комоде светят зелёными цифрами прямо в лицо. Глеб спал. Он диспетчер на сортировочной станции, и после ночных смен его не будит даже соседский перфоратор. Я просунула руку под подушку и вытащила маленький чёрный кнопочный телефон. Я его ни разу в жизни не видела. На экране было написано «Ася»...