Анна Луговая | Рассказы о деревне

Пенку Настасья снимала каждое утро, целый год. Ловила молоко у самого края чугунка, отводила от огня и деревянной ложкой собирала с кружки жёлтую плёнку. Коля сидел на приступке у печи и смотрел, чтобы не осталось ни клочка. — Чисто, — говорил он, когда кружка вставала перед ним на стол. — Чисто, — соглашалась Настасья. Пенку она стряхивала в кошкину миску. Кошка за год привыкла и к пенке, и к тому, что на тёплом краю лежанки теперь спит Коля, а ей оставлено место у него в ногах. В середине октября Дуся Кирьянова остановила велосипед у калитки и на этот раз протянула конверт Настасье...

У амбара, где передвижка вешала простыню, бабы расступились перед Шурой, и кто-то сказал ей в спину громко, чтобы слышали все: «Вон она. Карандашом Маруську с трактора ссадила. А у Маруськи трое по лавкам». Шура обернулась. Рядом стояла мать и смотрела в землю. Шура Ветлугина с шестнадцати лет работала трактористкой в МТС. В январе приказ снял женщин с машин, и бригадир Сомов из двух оставил на тракторе не её, а Марусю Мезенцеву, а Шуру сделал учётчицей. Весной по Шуриному честному учёту у Маруси вышло восемьдесят восемь процентов нормы...

Шаль лежала на сундуке, сложенная вчетверо, розами наружу. Ксеня сдвинула её к стенке, чтобы поставить таз, и Евдокия Ильинична сразу сказала: — Не мни. Зоина. — Знаю, мама. Наклоните голову. Вода была тёплая, со щёлоком из печной золы. По субботам Ксеня мыла свекрови голову уже десятый год, и за десять лет та ни разу не сказала спасибо. Говорила другое: «Мыло не жалей» или «Опять холодную налила». Сегодня не сказала ничего. Сидела на табуретке у окна, форточка над ней была открыта, хотя стоял конец сентября и с реки тянуло сыростью...