СУДЬБА И ВЕРДИКТ | ЮЛИЯ

– Мам, твой стол у выхода. Не обижайся, так надо. Светлана сказала это, не поднимая глаз, и сразу полезла в сумочку – за салфеткой, за помадой, за чем угодно, лишь бы не смотреть на меня. Я стояла в дверях зала «Янтарь» в серой кофте на пуговицах, с пакетом, в котором лежал подарок, и сначала решила, что ослышалась. – У какого выхода? – Вон, двадцать третий стол. Видишь, у тамбура. Я видела. Круглый столик на две персоны, втиснутый между запасной дверью и стойкой гардероба. Над ним свисал кабель от колонки, а на скатерти стояла карточка: «Стол двадцать три»...

– Верина премия пойдёт Кириллу на свадьбу. Я так решил, – сказал Денис и потянулся за хлебом, словно объявил, что завтра обещают дождь. Свекровь перестала резать пирог. Кирилл уставился в тарелку. – Какая премия? – спросила я. – Моя? – Ну не соседкина же. Ты в пятницу сама сказала: семьдесят тысяч, в четверг придут. – Сказала. И сказала ещё, на что они пойдут. – Мало ли что ты сказала. Брат женится один раз. На подоконнике стояла банка с замоченной фасолью, и я почему-то не могла отвести от неё глаз...

– Твоя мать поест после гостей, – сказал Виктор и вернул стул к стене. Стул я только что придвинула маме к столу, между собой и Славиной женой. Стол был накрыт на восьмерых, к его пятидесятилетию: три дня мы с мамой пекли, варили, резали. Мама стояла у меня за спиной с горячим блюдом, держала его двумя прихватками, как чужого младенца, которого страшно уронить. Фартук поверх выходной кофты. На лбу блестела испарина от духовки. За столом стало тихо. Слава сделал вид, что потерял вилку. – Что значит после гостей? – спросила я...

– Мама решила, что ты посидишь с Оксаниными детьми, – сказал Вадим, не поднимая глаз от тарелки. – С третьего по четырнадцатое ноября. Я ей уже ответил, что ты согласна. Я как раз ставила чайник и не сразу поняла, что это сказано мне. Потом поняла. – Нет, – сказала я. – Лен. – Нет, Вадим. Меня кто-нибудь спросил? Он наконец поднял голову. Смотрел так, будто я не отказала, а уронила на пол его любимую чашку. На подоконнике сох пучок укропа, на стуле у двери стоял мешок картошки от Вадимова двоюродного брата, и никто из нас третью неделю не мог собраться его разобрать...

– Дешёвка, – сказала свекровь и двумя пальцами, как мышь за хвост, приподняла крышку. – Я такие на базаре видела. По триста рублей. Было первое воскресенье октября. Всю дорогу в автобусе коробка шуршала у меня на коленях на каждой кочке, и пассажиры косились, будто я везу хомяка. Я только что поставила её на клеёнку с лимонами, между солонкой и миской с тестом, и даже куртку не успела снять. В коробке, в бумажной стружке, лежал глиняный чайник. Коричневый, с тёмной глазурью по краю носика. Выбирала я его на осенней ярмарке почти полчаса, пока гончар не начал на меня коситься...