Радим Борисов

Во вторник полковник собирался позвонить сыну. Я обещала быть рядом. До сих пор не знаю, помогла я ему или помешала. Утром его не было в бассейне. Первый раз за всю неделю. Его дорожка, крайняя у окна, стояла пустая и гладкая, как стекло, и я плавала вдоль неё, то и дело оглядываясь на дверь раздевалки. Он не пришёл. Я вылезла раньше обычного, кое-как вытерла волосы и пошла в парк. Сама не знаю, что меня туда потянуло. Было рано, над прудом лежал туман, на траве блестела роса. Дворник в оранжевом жилете сгребал листья и курил...

Эльвира просидела у меня до часу ночи. Рассказала всё, кроме того, что я хотела узнать. Сначала она плакала. Потом пила мою воду из графина, прямо из стакана для зубов, потому что другого не нашлось. Потом перестала плакать и начала говорить. Говорила она хорошо, как говорят люди, которые долго держали слова при себе и вдруг решили, что сегодня можно. — Про майора я вам рассказывала, — начала она, сидя на краю моей кровати и глядя в окно. — Про рыжие учения. Я про него всем рассказываю, это смешно...

В воскресенье в «Сосновый бор» ко всем приезжали родные. К полковнику не приехал никто. К Кругловой тоже. И, как выяснилось к вечеру, к Эльвире. Невидимка лежала у меня в кармане кофты. Я всё утро трогала её пальцами, как трогают больной зуб языком. Чёрная, обычная, с чуть загнутым кончиком. Такие есть у половины женщин в корпусе. И у Эльвиры тоже, «счётные», которые она покупала по одной и пересчитывала на ладони, когда я их вернула. За завтраком Эльвира пришла с распущенными волосами. Первый раз...

Ночью мы с полковником сидели в засаде у лестницы. Мимо никто не прошёл. А утром злая записка всё равно появилась. Но сначала было утро, и бассейн, и вопрос, на который я не хотела отвечать. Полковник плыл по своей дорожке, я по своей. Мы уже привыкли друг к другу в воде, как привыкают попутчики в купе: здороваются кивком, не мешают, каждый смотрит в своё окно. Но в то утро он доплыл до моего угла и остановился. — Вчера в холле вы сказали, что Костя не писал, — сказал он, держась рукой за бортик...

В пятницу утром злые записки получили все женщины, которые танцевали в среду. Все, кроме одной. Но это я поняла только к вечеру. А утро началось с того, что в коридоре кто-то плакал. Я вышла из номера без четверти семь, в халате, с шапочкой для бассейна в руке. В коридоре у окна стояла Валентина Петровна, дама из Тамбова, в ночной рубашке и в кофте поверх. Она держала в руке листок и плакала тихо, по-старушечьи, промокая глаза уголком кофты. — Валентина Петровна, что случилось? Она протянула мне листок...