Жизнь без прикрас

— Твоя мать простая женщина, а я интеллигентка. Ты уж, Андрюша, не обижайся, но нам с ней разговаривать не о чем. Она пусть на своей даче огурцы солит, а мы тут, знаешь ли, о Малере беседовать будем. Марина Аркадьевна произнесла это, изящно помешивая ложечкой в чашке из кузнецовского фарфора — той самой, которую доставала только «для своих». Моя жена Катя сидела рядом и молча разглядывала скатерть, будто там был напечатан текст, который она обязана выучить. А я стоял в дверях гостиной с пакетом продуктов в руках и не мог понять, почему у меня так гулко стучит в висках...

«Раз живёшь в моей квартире — будь добра соблюдать мои правила!» — Тамара Петровна произнесла эту фразу так, будто вбивала гвоздь в крышку гроба. Она стояла в дверях кухни в халате цвета переваренной свёклы, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем особенным выражением, с которым смотрят на прислугу, забывшую своё место. Я медленно опустила чайную ложку в чашку. За окном моросил октябрьский дождь, стучал по жестяному подоконнику монотонно и настойчиво, как будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного...

— Эта у нас, конечно, работает, но ты же понимаешь, Валечка, что настоящая хозяйка — та, кто дом держит, а не по офисам бегает. Свекровь произнесла это, не глядя в мою сторону, словно меня и не было за столом. Валечка — её давняя подруга, толстая женщина в кримпленовом платье — понимающе покивала и подцепила вилкой кусок оливье, который я нарезала в шесть утра. Я сидела в конце длинного стола в нашей трёхкомнатной квартире на Профсоюзной, куда мы с Артёмом переехали к его матери четыре года назад «на время, пока не встанем на ноги»...

Я вернулась домой раньше обычного. Дождь бил в стёкла нашей квартиры на седьмом этаже дома в Кузьминках, лифт скрипел, как всегда, а я держала в руках мокрый пакет с продуктами и мыслью, что муж, наверное, обрадуется горячему ужину. Из-за двери кабинета доносился его голос — ровный, чуть усталый, деловой. «Я работаю над важным проектом», — говорил он мне каждый вечер последние четыре месяца, запираясь на ключ ровно в семь. Я поставила пакет на пол в прихожей, сняла пальто и прислушалась. За дверью кабинета — женский смех...

Свекровь поставила передо мной рамку с фотографией прямо на кухонный стол, между тарелкой борща и хлебницей. На снимке была женщина — тонкая, светловолосая, с огромными серыми глазами и улыбкой, от которой хотелось отвернуться. — Вот это была красота, — сказала Нина Павловна, и её голос звучал так, будто она представляла мне икону. — Настоящая женщина. Не то что ты. Я не ответила. Положила ложку на край тарелки, аккуратно, чтобы не звякнула. Посмотрела на мужа — Дима сидел напротив, уткнувшись в телефон, и делал вид, что не слышит...