Семейный суд: Истории из жизни

– Катюш, ну ты прости, конечно, но я ж от чистого сердца, – Лариса Петровна картинно прижала руки к груди, оглядывая притихших за столом родственников. – Славочка вон, посмотри, какой красавец, а ты после родов форму-то и не вернула. Абонемент в хороший зал, с бассейном! Мать плохого не посоветует. Плотный, глянцевый конверт лёг на скатерть прямо перед Катей, рядом с тарелкой с нетронутым салатом. В воздухе повисла вязкая тишина. Двоюродная сестра мужа, Инга, поспешно уткнулась в телефон, делая вид, что поглощена перепиской...

– Прекрати свои адвокатские штучки, Оль! Мы же не в суде. Просто подпиши, это для всех лучшее решение, – Максим откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его самоуверенностью. В кабинете медиатора пахло кофе и новой мебелью. Елена Сергеевна, седая женщина с усталыми глазами, сидела во главе стола, сложив перед собой руки. На столе лежал документ — мировое соглашение, распечатанное на дорогой бумаге. Я пробежалась по нему глазами в третий раз, хотя цифры уже врезались в память. Он предлагал...

– Ты почему не предупредила, что у Кирилла долги? Мне коллекторы звонят! Лика стояла в коридоре, уперев руки в бока. Даже не поздоровалась. Я только скинула мокрые кроссовки, ещё не успела выпрямиться, а на меня уже летело обвинение, как мешок с камнями. – Какие долги? – спросила я, всё ещё надеясь на какую-то нелепую ошибку. – Кредитные, Анжел. Триста тысяч. Он взял за месяц до смерти. И теперь они звонят мне, понимаешь? Мне! У меня гараж, который от него остался, они думают, раз наследство – то и долги мои...

– Сто пятьдесят тысяч, и машина ваша, без мытарств по очередям и засаленной волокиты, – голос Терехова, густой и обволакивающий, заполнил собой всю кухню. Он сидел на том самом табурете, где ещё неделю назад отец пил чай, и держал в руках фаянсовую кружку с надколотой ручкой. – Понимаете, Леночка, гаражный кооператив под снос. Если не переоформить сейчас, ваш «Москвич» уйдёт под пресс как бесхозный. Никто не будет разбираться. Он говорил «ваш», но с таким нажимом, будто дарил величайшую милость...