Записки из кошмара. Страшные истории

Последнюю смену я всегда считал не работой, а долгом перед самой усталостью. Старая маршрутка, побитая ржавчиной и чужими локтями, ходила ночью между индустриальным пригородом и деревней, где асфальт кончался раньше, чем фонари. Увольнялся я утром, а пока надо было просто довезти людей до конца рейса и не слушать, как умирает двигатель на каждом подъеме. Я уже почти привык к мысли, что это мой последний круг по темной трассе, и ничего особенного случиться не может, когда все вокруг давно одинаково серое, мокрое и пустое...

Николай остался без работы после сокращений и долго не верил, что его еще хоть куда-то возьмут. Двенадцать лет он был ночным сторожем на хозяйстве, знал каждый скрип ворот, каждый погасший фонарь, каждую собаку в округе. Потом хозяйство начали резать по живому: сначала убрали дневную смену, потом складчиков, потом тех, кто чинил технику, а следом и охрану. Его фамилия исчезла из ведомости вместе с остальными, и месяц спустя он уже обходил чужие подработки, пока однажды ему не предложили дежурить на заброшенном колхозном зернохранилище на окраине вымершего хозяйства...

Заброшенный узел связи стоял на краю деревни так, будто его забыло не время, а сами люди. Низкое серое здание, облупленная вывеска, кривое крыльцо, узкие окна, затянутые изнутри пылью. Днем сюда еще заходили по привычке — кто за справкой, кто уточнить, дошла ли телеграмма, — но к ночи все вокруг становилось мертвым и неподвижным. Только лампа над рабочим столом вырезала из темноты узкий круг, где сидела Нина, одна дежурная телефонистка на всю смену. Она должна была остаться дома рядом с матерью, но та слегла с жаром и кашлем, и Нина подменила ее на сутки, как уже не раз бывало...

Когда меня оставили на кордоне одного, мне сказали, что это ненадолго. Сначала вернётся напарник, потом подкинут дров, потом заберут протоколы, и я снова уеду в посёлок — к людям, к нормальному шуму, к сухому воздуху. Но напарник исчез ещё в апреле, когда туман лёг над торфяным болотом так низко, будто кто-то прижал к воде серую простыню. С тех пор я жил один в сторожке лесника у кромки топи, слушал, как в стенах щёлкает сырость, как в печи по ночам осыпается зола, и каждый вечер проверял рацию, хотя связь здесь давно должна была умереть...

Я работаю в подвале районного архива в старом административном здании на углу двух пустых улиц. Снаружи ещё висит табличка с выцветшей советской надписью, внутри — сырость, облупленная штукатурка, глухой гул вентиляции и бесконечные стеллажи, уходящие в полумрак. Меня сюда перевели два года назад, когда в архиве начали оцифровку ветхих дел. Я отвечаю за сканер, карточки, метки, сверку дат и за то, чтобы бумага, которая уже почти рассыпается в руках, успела стать цифровой копией до того, как от неё останется только пыль...