Записки из кошмара. Страшные истории от первого лица

На третью ночь после похорон я увидел отца у калитки. Он стоял под лампой, которую я сам вкрутил днём, чтобы во дворе не спотыкаться. Коса лежала у него на плече. Лезвие блестело, хотя дождя не было уже неделю. Отец не стучал. Просто ждал. Я смотрел из окна кухни, держась за край стола. Телефон был в кармане, но звонить кому-то не пришло в голову. Что я скажу? «Приезжайте, у калитки покойник, только ведёт себя прилично»? Он поднял голову. — Андрюха, ты в детстве яблоки у Петровых таскал. Я тебя за сараем ремнём не тронул, помнишь? Сказал матери, что сам упал...

Отец стоял у меня за спиной в мутном зеркале вестибюля. Молодой. Лет сорока, не больше. На нём была выцветшая больничная пижама, на запястье болталась пластиковая бирка. Я помнила эти бирки: белые, с чёрной полосой. Они плохо застёгиваются и режут кожу. В пустом коридоре за мной никто не стоял. Отец поднял палец к губам. Я приехала за журналом медсанчасти. Он нужен был нотариусу для наследственного дела: какая-то старая ведомость по квартире, которую отец так и не переоформил. Профилакторий сносили утром, а архив почему-то оставили до последнего...

На наклейке было написано завтрашнее число. Я поставил кассету в старый видеомагнитофон, который привёз из квартиры тестя, и увидел Леру за столом новостей. Серая заставка местного «Города-7», знакомая музыка, её лицо в ровном студийном свете. Лера не выходила из спальни третий день. На экране она посмотрела прямо в камеру и сказала спокойно, без привычной улыбки: - Сегодня ночью мой муж откроет мне дверь в студию. Из-за двери спальни через несколько секунд донёсся Лерин голос: - Сегодня ночью мой муж откроет мне дверь в студию...

В три часа ночи у напарника исчезла фамилия. На трассе уже ждал автобус без фар. Серёга вбил кулаком в дверь вагончика и сунул мне под нос права. — Викторыч, это что за хрень? Фотография была его: курносый нос, щетина, привычно недовольный рот. Номер прав был, дата выдачи была. Там, где должна стоять фамилия, тянулась чистая серая полоска. Я провёл большим пальцем по бумаге. Права были тёплыми от его руки, а пустое место — нет. — Брак печати, — сказал я. Глупость сказал. Права у него были три года, я их видел не раз...