АННА В СИСТЕМЕ: ЧЕСТНО О ДОМАХ ПРЕСТАРЕЛЫХ И ПНИ

Первые дни после похорон проходят как в тумане — поминки, звонки, документы, бесконечные очереди в ЗАГСе и пенсионном фонде, и вы почти не остаётесь наедине с собой. Но потом наступает момент, которого боятся все, хотя редко говорят об этом вслух: вы открываете дверь в опустевшую квартиру, снимаете пальто, ставите чайник и вдруг понимаете, что в этой тишине больше нет того человека, ради которого вы последние несколько лет жили на разрыв. Нет ни его голоса, ни его вещей, ни необходимости мчаться через город с пакетом памперсов, ни чувства вины за то, что вы не рядом каждую минуту...

За двадцать пять лет я приняла сотни звонков от родственников, которым только что сообщили: «Ваша мама/папа умерли». И почти каждый впадал в ступор. Не от горя даже, от незнания. Что делать? Куда бежать? Кому звонить? Можно ли доверять персоналу, который сейчас там, рядом с телом вашего родного человека? Я расскажу по шагам. Без эмоций, но с пониманием, потому что в этот момент вам нужна не жилетка, а чёткий план. А план у меня есть. Вам позвонили. Скорее всего, звонит дежурная медсестра или заведующая отделением, фраза стандартная: «Ваша мама скончалась сегодня в 4:30 утра...

За двадцать пять лет через мои руки прошли множество смертей. Я не врач, но зам директора видит всё. Я сидела с умирающими, когда родственники не успевали. Я держала за руку бабу Шуру, которая в последние минуты звала не дочь, а санитарку Таню — потому что Таня была рядом три года, а дочь приезжала раз в полгода. Я закрывала глаза тем, кого провожала вся палата, и тем, кто уходил в пустой комнате под одинокой капельницей. Это самый страшный страх каждого, кто передал родного человека в интернат:...

Это был пятый месяц маминой жизни в интернате. Я приехала в субботу, как договаривались. Захожу в палату - мама сидит на кровати, увидела меня, и лицо её мгновенно сморщилось, как печёное яблоко. «Забери меня отсюда, зашептала она вцепившись в мою руку ледяными пальцами. Они надо мной издеваются, я здесь не могу, я тебя умоляю, дочка». Земля ушла из-под ног. Я похолодела, сердце забилось где-то в горле. В голове - вихрь: «Боже, я оставила её в аду, а сама живу, ем, сплю. Я чудовище». Я уже открыла рот, чтобы сказать: «Собирайся, поехали домой»...

Это случилось на четвёртый месяц маминой жизни в интернате. Я приехала в среду, внезапно, как учила сама же вас. Мама сидела на кровати в расстёгнутой кофте и смотрела в одну точку. На левом предплечье, чуть выше запястья, темнел синяк. Небольшой, с двухрублёвую монету, но чёткий. Я похолодела. В голове пронеслось всё: её схватили, дёрнули, ударили. Я открыла рот, чтобы бежать в ординаторскую и устроить скандал. Но двадцать пять лет в системе остановили меня. Я выдохнула, поправила маме воротник и вышла в коридор. А теперь расскажу, что надо делать в такой ситуации и — самое главное — чего делать нельзя...

Первый месяц после оформления мамы я моталась к ней как на пожар. Через день, потом каждый вечер после работы. Мчалась через весь город с пакетом творога и памперсов. Мне казалось: если я не приеду, мама решит, что я её бросила, что она там сидит, бедная, смотрит на дверь и ждёт только меня. Через три недели заведующая мягко сказала: «Анна, давайте обсудим ваш график. Мама после ваших визитов плачет до отбоя, а соседки перестали звать её в лото. Она не включается в жизнь, она живёт от вашего прихода до вашего ухода, подумайте, кому это нужно». Я, зам со стажем, знавшая теорию наизусть, совершила...

Это был ноябрь. В холле пахло подгоревшей кашей и почему-то мандаринами. Мама сидела в кресле, в новой розовой кофте, которую я привезла в прошлый раз, и смотрела в окно на голые ветки. Мы только что в сотый раз обсудили, что я приеду в субботу. Я поцеловала её в макушку, вдохнула родной запах — какой-то детский, молочный, несмотря на возраст — и пошла к выходу. На ступеньках меня накрыло, но накрыло не тем, о чём пишут в сентиментальных статьях «как я сдала маму и рыдала трое суток». Меня накрыло волной - дикой животной свободы. Я села в машину и десять минут просто дышала. Впервые за три года я не боялась поворачивать ключ в замке собственной квартиры...

Когда я оформляла маму в дом престарелых, мне казалось, что я всё продумала. Я — зам с двадцатилетним стажем, я знала систему. Купила четыре новые хлопковые кофты, мягкие брюки без молний (пальцы у неё уже плохо слушались), две пары носочков с антискользящими точками. Сложила аккуратно, приклеила бирки, расписала опись в двух экземплярах. Через неделю я приехала и увидела мамину розовую кофту на её соседке по палате. Баба Шура сидела в ней как ни в чём не бывало, а мама лежала в казённом сером байковом халате. Я открыла рот. Махнула рукой. Потому что баба Шура была божий одуванчик и понятия не...

После прошлого поста мне написали несколько десятков человек. И почти в каждом сообщении сквозило одно: «Анна, я боюсь даже заходить в эти двери. А вдруг я увижу то, после чего не смогу спать, но и не смогу забрать маму обратно?» Да, это страшно. Но ещё страшнее — оставить родного человека и три месяца грызть себя догадками. Поэтому сегодня — мой личный чек-лист, который я собрала за 25 лет в системе. Не теоретический, а тот самый, с которым я сама пять лет назад обошла четыре учреждения, когда подбирала место для своей мамы. Пять минут в палате и коридоре. Никаких спецсредств — только ваши глаза, нос и готовность задать правильный вопрос...

Меня зовут Анна. Четверть века я проработала в государственных домах-интернатах для престарелых и инвалидов: психологом, медсестрой, старшей, потом — замом директора. Прошла все курсы «Старости в радость», которые только были. И знаете, что самое паршивое? Что даже я, профессионал, навестив маму в доме престарелых, нашла синяк на её запястье и не смогла сдержать слёз. Так что я не просто эксперт. Я — одна из вас. Этот блог — не разоблачение ради хайпа. Я не буду рисовать вам ад, чтобы вы хватались за сердце. Тёмные стороны я освещу так, чтобы у вас включился свет внутри. Вы боитесь «сдать» родного человека, вам кажется, что вы предатель, что дом престарелых — это могила заживо...