Тронуть за сердце

Когда Татьяна открыла чемодан, она увидела розовое платье. Маленькое, с цветочками, аккуратно сложенное. Белые туфельки рядом. Кружевной чепчик. Всё новое. Никто никогда не надевал его. Она купила это платье за месяц до родов. Тогда она верила, что сможет. Что справится. Что у них с дочкой всё будет. А потом оставила чемодан в камере хранения. На бирке написала номер своей ячейки. Думала — вернётся через месяц. Через год. Думала — сможет забрать дочь. Тридцать лет чемодан ждал. Татьяне было двадцать, когда она родила дочь...

Лера вышла замуж за Сашу пять лет назад. Она любила его. Он был весёлым, уверенным, красивым. Она думала — они будут счастливы. Она ошиблась. Сначала всё было хорошо. Она готовила, он хвалил. Она убирала, он обнимал. Она верила, что так будет всегда. Потом он перестал замечать. Перестал слышать. Перестал смотреть на неё. Она стала его тенью. Тихой, незаметной, удобной. Она делала всё, чтобы он был доволен. Вставала в шесть утра. Жарила яйца, не давая желтку растечься. Выжимала сок без мякоти. Подсушивала тосты до хруста...

— Мама, пришей пуговицу, — просила дочь Катя. — Ну сколько можно? Анна смотрела на пуговицу. Она болталась на левом рукаве — держалась на одной тонкой нитке. Двадцать лет. Он оторвал её в тот вечер, когда уходил. — Починишь, когда я вернусь, — сказал он тогда. Она не пришила. Она выходила на крыльцо каждый вечер. В сером, потёртом пальто. Пальто пахло нафталином и старостью. Но она не снимала его. Она боялась, что если снимет — он не узнает её. Когда вернётся. Соседи привыкли. Сначала шептались: «С ума сошла»...

— Ты почему не уезжаешь? — спросила кассирша Клава. Николай Петрович стоял на перроне. В руке — старый красный флажок. Потёртый, с выцветшей деревянной ручкой. Он махал им сорок лет. Каждое утро. Каждый вечер. Поезда уходили и приходили. Люди уезжали и возвращались. А он стоял. — Я здесь, — ответил он, пряча флажок под пиджак. — А ты не хочешь уехать? — А кто тогда будет провожать? Клава покачала головой и ушла в кассу. А он остался. С флажком. На перроне. Потому что сорок лет назад он пообещал жене: «Я буду провожать...