Тронуть за сердце

Осколок лежал в кармане шинели — маленький, острый, зелёный. Стекло от бутылки или от окна. Андрей не помнил. Помнил только, как поднял его с земли там, где уже никого не было. Где был бой, где взрыв, где остались только воронки, дым и запах — горький, жжёный. Присел тогда. Взял. Посмотрел. Стекло было мутное, с одного края — острый скол. И зелёное. Как бутылка. Как трава. Как что-то, что нельзя объяснить. Положил в карман и носил два года. Как талисман. Как память. Как что-то, что нельзя объяснить...

Лёд трещал под ногами. Она шла через реку — к дому без забора, без калитки, без собаки. Дом стоял на том берегу, тёмный, открытый, как будто ждал. Она не оборачивалась — если обернуться, можно передумать. А она не хотела. Ведунью звали Соломея. Она принимала только после заката. Днём не открывала никому. Женщину звали Лариса. Ей было тридцать пять. У неё были муж, двое детей, дом, работа. А ещё был мужчина, которого она любила больше мужа, больше детей, больше себя. Она пришла к Соломее, чтобы та сделала так, чтобы он полюбил её навсегда...

Юра боялся собак с детства. С тех самых пяти лет. С той самой чёрной. С того самого лета. Было лето — жаркое, пыльное, с тополиным пухом, который медленно кружил в воздухе и садился на плечи, на волосы, на ресницы. Юра шёл с мамой за руку через двор, к магазину, и старался не смотреть на гараж, но всё равно смотрел. Собака сидела в тени, огромная и чёрная, и глаза у неё были жёлтые — как два фонаря. Она встала медленно, будто нехотя, и зарычала — низко, из горла. Мама дёрнула Юру к себе, но он не успел...

Вера красилась в коридоре — там зеркало, там свет. Толя сидел на полу в дверях и смотрел. Матери было тридцать. Молодая, красивая, чужая. Пахла духами — резко, сладко. Не как днём. Днём — молоком и хлебом или ничем. Днём — усталая. Ночью — другая. Толя знал этот запах. Духи назывались «Ландыш». Стояли на полке в ванной, в стеклянном флаконе с золотой крышкой. Однажды он открыл, понюхал — и задохнулся. Слишком сладко. Слишком много. Как будто выливала на себя весь флакон — перебить другой запах. Дневной...

Дед Егор и дед Пахом враждовали двадцать лет. Из-за яблок. Из-за кур. Из-за забора. Из-за ничего. Двадцать лет — зло и молча. Через кривой, покосившийся забор, который они поднимали доска за доской, пока он не стал глухим, сплошным, без единой щели. Началось всё из-за старой антоновки. Она росла на самой границе участков. Ветки свисали на обе стороны. Яблоки падали и к Егору, и к Пахому — тяжёлые, жёлтые, с кислинкой. Кто должен их собирать? Чьи они? Ничьи. Общие. Но каждый считал — свои. Егор первым сказал: — Пахом...