Алина

— Органы опеки уже едут, Алина. Им позвонила соседка с пятого этажа, она слышала, как ты кричала на Машеньку, — произнёс Артём, не глядя на меня, методично складывая в спортивную сумку детские пижамы, которые я гладила вчера до полуночи. Розовая пижама с зайчиками — та самая, которую дочка выбрала сама в магазине, — полетела в чёрную пасть сумки, скомкавшись жалким комом. Я застыла посреди гостиной, прижимая к груди недопитую чашку чая. Пар поднимался тонкой струйкой, а у меня в голове был холодный, звенящий вакуум...

— Я уже договорилась с прорабом, бригада заходит в понедельник, плитку выбирай какую хочешь, но в пределах разумного, — заявила свекровь, по-хозяйски расхаживая по моей кухне с рулеткой в руках. — Между прочим, мы с Игорьком знаем, сколько на самом деле стоила эта твоя однушечка. Так что не строй тут из себя нищенку. Я застыла посреди прихожей, не успев даже снять пальто. В руках у меня был пакет с продуктами — обычный четверг, обычный заход в «Перекрёсток» после работы. На столе моей кухни лежали разложенные веером каталоги керамогранита...

— Анечка, ну ты же понимаешь, мы одна семья, — нараспев тянула Зинаида Петровна, выкладывая на мой кухонный стол стопку каких-то квитанций. — Завтра последний день. Если не закроем, банк начнёт описывать имущество. Подумай о Сашеньке, о его репутации. Я стояла у плиты с поварёшкой в руке, и борщ, который я варила на ужин, медленно остывал в кастрюле. В голове гудело. Я смотрела на эти жёлтые бумажки — кредитные графики, требования, угрожающие красные печати — и не могла понять, почему она принесла их мне...

— Мы тут с Тамарой Игнатьевной всё пересмотрели, теперь ты будешь платить нам за проживание в этой квартире, как обычная квартирантка, — торжествующе объявил муж, протягивая мне распечатанный на цветном принтере договор. Бумага была ещё тёплой, словно её только что вынули из лотка. Свекровь, развалившаяся на МОЁМ кожаном диване в МОЕЙ гостиной, поправила причёску и улыбнулась так, как улыбается кошка, поймавшая особенно глупую мышь. Я замерла на пороге кухни с двумя пакетами продуктов в руках. Из...

— Я подала на тебя в суд за незаконную прописку в МОЕЙ квартире, — ледяным тоном произнесла свекровь, бросая на стол повестку. Я взяла бумагу дрожащими пальцами и поняла, что три года брака превратили меня в бесправную тень в собственной жизни. Тамара Витальевна стояла в дверях моей кухни так, словно это она была здесь хозяйкой, а я — нашкодившей домработницей. Тонкие губы поджаты, в руках чёрная лакированная сумка, на безымянном пальце холодно поблёскивает крупный гранат — её любимое кольцо, которое она крутила всякий раз, когда готовилась нанести очередной удар...

Документы веером разлетелись по тёмному ламинату прихожей. Паспорт, свидетельство о собственности, выписка из Росреестра — всё, что я бережно хранила в синей кожаной папке три года, теперь валялось у моих ног, словно мусор, выброшенный из мусорного ведра. — Андрей, ты в своём уме? — голос дрогнул, но я попыталась взять себя в руки. — Это моя квартира. Моя. Купленная мной до брака. — Была твоя, стала наша, — он скрестил руки на груди и смотрел сверху вниз с таким выражением, будто я была капризным ребёнком, который не хочет делиться игрушкой...

— Эта квартира уже записана на мою маму, дорогая, так что собирай свои тряпки и выметайся, — прошипела Тамара Витальевна, швыряя на пол мою свадебную фотографию в серебряной рамке. Стекло хрустнуло под её каблуком с противным сухим треском, и осколки разлетелись по тёмному паркету, который я полировала вчера вечером. Я застыла в дверном проёме гостиной, не выпуская из рук пакет с продуктами. Литровая бутылка молока скользнула из ослабевших пальцев и глухо ударилась о пол. Белая лужа медленно расползалась...

— Никаких половин! Эта квартира моя, и точка! — взвизгнула Римма Аркадьевна, с грохотом опуская на стол керамическую кружку с недопитым чаем. Жидкость выплеснулась на полированную столешницу, оставив бурое пятно на бумагах, которые я только что разложила. — Слышишь меня, Алина? Моя! Я её Ванечке покупала, своему единственному сыну! А ты — никто, понимаешь? Ни-кто! Я молча стояла у кухонного стола, глядя, как чай медленно растекается по копии договора купли-продажи. Той самой бумаге, где чёрным по белому было написано моё имя — Соколова Алина Дмитриевна...

— Я уже сдала твою однушку приличной семье на год вперёд, деньги мне нужны на лечение, — самодовольно заявила свекровь, бросая на стол копию договора. Я взяла бумагу дрожащими руками и увидела внизу размашистую подпись — мою собственную подпись, которую я никогда не ставила. В кухне повисла оглушительная тишина. Чайник на плите истерично свистел, а я не могла сдвинуться с места. Лидия Аркадьевна сидела напротив, скрестив руки на пышной груди, и смотрела на меня с тем выражением победителя, которое я слишком хорошо изучила за пять лет нашего «знакомства»...

— Собирайте свои тряпки и вон из моего дома, — ледяным тоном произнесла Раиса Степановна, бросая на полированный стол связку звенящих ключей. — Я сегодня же меняю замки. Чтобы к вечеру духу вашего здесь не было. Я застыла посреди гостиной, держа в руках чашку с недопитым чаем. Фарфор предательски задрожал, и горячая жидкость плеснула мне на пальцы. Но я не почувствовала ожога. Я вообще ничего не чувствовала. Только звенящую пустоту в голове и нарастающий гул в ушах. — Мама, ты что? — Артём вскочил со своего места так резко, что стул с грохотом опрокинулся...