Невыдуманные сны

Аня увидела пост, когда кофе уже остыл. Телефон пиликнул как-то особенно противно. Она скользнула пальцем. И замерла. Марина выложила фотографию. Море, солнце, они вдвоём, обе в дурацких шляпах. А под фото - длинная, на десять экранов, простыня. Заголовок: «Как моя лучшая подруга меня абьюзила. Исповедь жертвы». Я как раз зашёл к Ане за солью. Мы соседи по коворкингу, делим кухню и мелкие бытовые печали. Она протянула мне телефон. Я прочитал. И присвистнул. Марина писала, что Аня десять лет подавляла её...

Пристав позвонил в дверь, когда Серега жарил котлеты. Дешевый фарш стрелял маслом во все стороны. – Откройте, должник. Разговор есть. Серега выключил плиту и прислонился лбом к холодной стене. Пахло гарью, луком и безнадегой. Дочка Алиса делала уроки на подоконнике - единственном светлом месте в их убитой однушке. – Пап, ты котлеты спалил. Опять. – Ничего, - сказал Серега. Корочка полезней. Витамины группы «хруст». Алиса фыркнула и поправила сползающий рукав школьной формы. Форма была велика на два размера - покупали на вырост, а вырос пока только долг за коммуналку...

Первый день после увольнения начался не с кофе. Он начался с тишины. Жена сидела на кухне и смотрела в окно. Вид у неё был такой, будто она репетирует роль вдовы на дешёвых театральных курсах. - Вадик, - сказала она, не оборачиваясь. - У нас ипотека. Я это знал. Знал лучше, чем таблицу умножения. Ипотека была моим вторым паспортом. - И кредит за машину, - добавила она. Я сел напротив. На столе стояла чашка с моим любимым кофе. Остывший. Пенка сморщилась, как мои карьерные перспективы. - Меня сократили только вчера, - сказал я...

Стиральная машина взвыла так, будто ей наступили на хвост. Лена вздрогнула. Чай остыл еще час назад. В раковине громоздились тарелки - она смотрела на них с тихой ненавистью, на которую уже не было сил. Младший орал в манеже. Старшая, десятилетняя Алиса, тихо рисовала в углу, поджав ноги. Хороший ребенок. Незаметный. Муж пришел в восемь. Прошел на кухню, брезгливо перешагнув через рассыпанные кубики. Лена промолчала. Сил объяснять, что младший не слезает с рук, что она не ела с утра, что голова гудит, как пустой чайник, - не было...

Звук входящего сообщения от банка я теперь не переношу. Он у меня как звонок будильника в понедельник - вызывает тоску и желание закопаться в одеяло. А всё потому, что последние лет пять этот звук предшествовал явлению Вовки. Вовка - мой друг детства. Мы с ним вместе в песочнице лопатками махали, курили в школьном туалете, бегали за девочками. В общем, классический набор совместных грехов молодости. Но лет десять назад что-то пошло не так. Точнее, у Вовки пошло не так абсолютно всё. Работа у него менялась с периодичностью, с какой нормальные люди меняют носки...

Очередь в коридоре была длинная, человек десять. Все в костюмах, пахнет дешевым парфюмом и страхом. Я сидел в кабинете, дверь была приоткрыта. Секретарша Леночка заглянула: Там следующий. Фамилия Снегирев. Я чуть ручкой не поперхнулся. Фамилия редкая. Как диарея в автобусе один раз услышишь, на всю жизнь запомнишь. Снегирев Паша. Школьная любовь всех девочек и моя личная головная боль. Носил челку до бровей и презрение ко всем, кто не умел отжиматься тридцать раз. То есть ко мне. Выпускной, 2016 год...

Сижу, значит, листаю очередной сайт знакомств. Экран телефона такой яркий, что глаза режет, хотя на улице серость, ноябрь – небо как старая ватная подкладка, которую забыли вытряхнуть. Пальцы уже на автомате: свйп влево, свйп влево, свйп… стоп. Фотка ничего. Парень с собакой. Не с чихуахуа какой-нибудь гламурной, а с нормальным таким рыжим дворянином. Уши смешные, одно вверх, другое пополам. Я увеличила фото, чисто посмотреть на пса, и тут… – Лен, ты заявление на возврат по «Стройкомплекту» распечатала? У них там сумма опять не бьётся...

Секретарша заглянула в кабинет и как-то странно сморщила нос, будто в приемной пахло не её любимым кофе, а мокрой шерстью. – Анна Викторовна, там… пришли. По поводу шестого «Б». Говорят, вы лично просили зайти. Я отложила ручку и посмотрела в окно. Сентябрь выдался промозглый, по стеклу ползли косые струи. Я никого не просила заходить. В шестом «Б» у нас числился один хулиганистый мальчишка, Захаров, но его мать я знала в лицо. А тут… – Пусть войдут, – сказала я, нацепив стандартную директорскую полуулыбку...

Моего приятеля звали Коля. А маму его - Розалия Марковна. Для Колиной жены Лены она была свекровью. Я в их семейные дела старался не лезть, но жизнь так устроена: если ты дружишь с человеком двенадцать лет, то поневоле становишься свидетелем всего. Даже пыли на серванте. Первый раз я застал эту картину случайно. Зашёл к ним в среду утром - Коля задолжал мне книгу. Дверь открыла Розалия Марковна в белых перчатках. Я сразу понял: что-то идёт не так. Она проводила пальцем по полке и показывала результат невестке...

Я смотрела на мужа. Он смотрел в окно. За стеклом шёл дождь, капли стекали по карнизу, мутно и неостановимо. Где-то под ложечкой заныло - будто я второпях проглотила ледышку, и теперь она медленно таяла, обжигая холодом. От плаща Светы пахло мокрой овчаркой и сладкими духами - такой коктейль не забудешь. Трое её пацанов - один школьник, двое близнецов-дошкольников - уже топали в коридоре, стягивая грязные ботинки прямо на ковёр. Я машинально отметила, как липнут подошвы к ворсу. - Свет, подожди....

Я сидела на диване, сцепив пальцы в замок, и смотрела в одну точку - туда, где обои отошли от стены влажным пузырём. С кухни тянуло горелым маслом и луком: муж воевал с омлетом. Третий раз переворачивал, чертыхался. Мне бы встать, помочь, но я не могла. Каждое движение отдавалось пустотой в животе и противной слабостью. Свекровь сидела в кресле напротив - прямая, в блузке с золотой брошкой, и барабанила пальцами по подлокотнику. От неё плыл запах «Красной Москвы», тяжёлый, душный. Меня замутило...

Я как раз стянула с пальца колечко жира, которое неприятно липло к коже. Свекровь, Нина Андреевна, вплыла в кухню, не разуваясь, оставляя на мокром полу следы-кляксы. От неё пахло ландышами и чем-то спёртым, как от старого шкафа, который давно не открывали. Зять, Стасик, тёрся сзади с пакетом мандаринов. Данька, мой трёхлетний, тут же бросил машинку и уставился на гостей исподлобья. Чуял, видимо, что вечер перестанет быть томным. Сначала молчали. Ели, звякали вилками. Тишина была вязкой, как сироп, который Данька разлил утром...