Как было раньше

Двор был главным местом жизни. Не квартира, не школа — именно двор. Там проходило всё настоящее: дружба, ссоры, первые правила, первые договорённости. Двор знали наизусть. Каждую лавочку, каждую выбоину в асфальте, каждое дерево. Знали, где можно спрятаться, где дует, где сыро после дождя. Качели были железные, с цепями...

Игрушек было мало. Это важно понять сразу — не как жалобу, а как факт. Мало — и поэтому каждая была важной. Каждую знали по имени, по характеру, по тому, как она пахнет. Резина пахла особенно. Советский Чебурашка, советский Буратино — плотные, тяжёлые, с запахом, который ни с чем не спутать. Они не ломались...

Очередь была нормой. Не исключением, не неприятностью — именно нормой. Если впереди стояли люди, значит там что-то давали. И надо было встать. Не спрашивая — что. Просто встать. Потом разберёмся. Это была отдельная советская логика. Видишь хвост — становись. Спроси потом, что дают. Если что-то нужное — стоишь...

Новый год начинался с запаха мандаринов. Не с ёлки, не с гирлянд — именно с них. Оранжевые, с белыми прожилками под кожурой, они появлялись в доме только раз в году — под праздник. И этот запах значил: скоро. Ёлку доставали из кладовки. Искусственную — зелёную, с металлическими ветками, которые надо было вставлять в ствол по одной...

Каждое лето меня отправляли к бабушке в деревню. Не спрашивали — собирали чемодан, сажали на автобус или поезд, и через несколько часов я оказывался в совершенно другом мире. В деревне не было горячей воды. Не было лифта. Не было асфальта. И не было никакого контроля за тем, где ты ходишь с утра до вечера...

Первого сентября пахло особенно. Новый портфель из кожзама, свежие учебники с хрустящими страницами и — чернила. Этот запах я помню до сих пор. Синий, немного кислый, немного острый. Мы писали перьевыми ручками. Не шариковыми — перьевыми. В первом классе это была катастрофа. Ручка-вставочка — деревянная палочка с металлическим пером на конце...

У нас был «Рекорд». Здоровенный ящик на ножках, с выпуклым экраном и деревянными боками. Он стоял в углу зала на специальной тумбочке и занимал треть комнаты. Когда его включали, он сначала гудел, потом экран медленно светлел — и только через минуту появлялась картинка. Картинка была чёрно-белая. И часто — с помехами...

Завтрак у нас был строгий. Семь утра, все за столом. Мама варила овсянку на молоке. Молоко было настоящим — из бидона, который папа приносил с молочной кухни на углу. Сверху — пенка. Я её ненавидел. Она была скользкой и пахла горячим молоком так, что желудок отказывался...

Поезд Пермь — Москва отходил в 22:47. Плацкарт, нижняя полка, четыре человека в отсеке. Постельное бельё выдавала проводница — накрахмаленное, пахло железной дорогой. Это было лето 1987 года. Нам предстояло ехать двадцать шесть часов. Мама распаковывала еду сразу после отправления: варёные яйца, огурцы, хлеб, котлеты в фольге...

Двор у нас был большой — между тремя пятиэтажками. Посередине — металлическая горка, две скамейки, дерево-тополь, у которого договаривались встречаться. Летом в этом дворе проходила жизнь. С девяти утра до девяти вечера. Иногда дольше — пока не выходила чья-нибудь мама и не говорила «домой». Нас было семнадцать человек в возрасте от шести до четырнадцати...

Бабушка жила в Орле. Мы — в Перми. Расстояние — полторы тысячи километров. Телефон был, но звонить дорого: три минуты межгорода стоили рубль двадцать. Поэтому писали письма. Бабушкин почерк был мелким и ровным — она работала учительницей, писала красиво...

Информация о завозе распространялась по-особому. Не по радио и не в газете. По сарафанному радио: сосед сказал соседке, соседка — маме, мама — папе по телефону на завод. — Завтра в «Гастроном» на Мира привозят докторскую...