Что скрывается за обложкой

В школе я прочитал о войне всё, что задавали. И не запомнил почти ничего. А потом, уже взрослым, случайно открыл тонкую повесть, написанную бывшим сапёром из Сталинграда. И понял: я вообще ничего не знал о войне. За последние три года я целенаправленно искал книги, которые выпали из школьной программы или никогда в неё не попадали, написанные теми, кто сам лежал в окопах, ходил в разведку, выбирался из окружения. Шесть из них я считаю обязательными. Вот они. *** Я не сразу обратил внимание на одну деталь...

Я долго обходил «Парадокс Тесея» стороной. Дебют о петербургских реставраторах звучал камерно. Мне казалось, что это книга для узкого круга. И это при том, что я сам петербуржец, влюблённый в историю родного города...

Я закрыл книгу около полуночи. Подержал её на ладони, как держат тёплый камень. А потом сделал то, чего давно за собой не замечал: сделал телефонный звонок в час ночи. И человек на другом конце провода не спал...

Я закрыл первую часть «Упражнения на доверие» с ощущением, что прочитал чувственный роман о первой любви. А потом перевернул страницу и понял, что автор обманул меня с самой первой строчки. Причём обманул не злонамеренно. Так, как обманывает любая память. Сьюзен Чой до этой книги была известна больше критикам, чем массовому читателю. «Американская женщина» доходила до финала Пулитцеровской премии в 2004 году, «Человек интереса» был в шорт-листе PEN/Faulkner. В 2019 году её роман «Упражнение на доверие» получил National Book Award...

Признаюсь честно: до тридцати лет я открывал Мориака дважды и оба раза закрывал через несколько десятков страниц. Слишком душно, думал я. Слишком французская провинция, слишком католическая совесть, слишком много пауз между репликами. А потом случилась «Тереза Дескейру». И всё перевернулось. Франсуа Мориак получил Нобелевскую премию по литературе в 1952 году. Формулировка комитета звучала так: «За глубокое духовное проникновение и художественную силу, с которыми он в своих романах отразил драму человеческой жизни»...

Знакомо чувство, когда называешь Кинга одним из любимых авторов, а в ответ слышишь: «Ну, я ужасы не читаю»? Я этот разговор веду уже лет двадцать. И каждый раз пытаюсь объяснить одно. Лучшие книги Кинга совсем не про ужасы...

«Старьё старьём». Так десятилетняя Мона комментирует деду потрескавшуюся фреску Боттичелли в Лувре. С этой сцены, реальной первой главы, начинается «Глаза Моны» Тома́ Шлессера, неожиданный международный бестселлер 2024 года...

Филолог-чеховед написал за жизнь один роман. Всего один. А в 2011 году этот роман получил «Русский Букер десятилетия», обойдя Прилепина, Улицкую и Сенчина. Как так вышло? Александра Чудакова я открыл для себя поздно...

«А, хоббиты!» Так реагируют почти все, когда я говорю, что Толкин для меня куда больше, чем автор одной трилогии. Реакция понятная. Питер Джексон сделал из Средиземья глобальный бренд, а хоббиты в этом бренде стоят на лицевой стороне плаката. Но сам профессор писал шестьдесят лет. Мне же все хоббиты кажутся лишь одним маленьким жанром внутри огромной вселенной его работ. За последние три-четыре года я перечитал почти всё, что издано под его именем на русском. И выделил три книги, которые ломают привычный образ автора...

Я веду таблицу прочитанных книг с 2016 года. И вот что в ней бросается в глаза: почти каждый год в январе появляется одна и та же закономерность. Знакомые пишут мне в личку: «Решил(а) наконец начать читать. Посоветуй что-нибудь серьёзное». Через месяц половина из них признаётся, что книга так и лежит на тумбочке, заложенная на 40-й странице. Год за годом одно и то же. И причина, как я выяснил, всегда одинаковая. Это не лень. Не нехватка времени. И даже не «клиповое мышление», на которое сейчас модно всё списывать...

Однажды я полез на антресоли за коробкой ненужных вещей и просидел там два часа. Потому что нашёл «Денискины рассказы» 1985 года издания. С надорванной обложкой и чьей-то подписью карандашом, которую было уже не разобрать...

Я прочитал в этом году несколько десятков книг. И поймал себя на странной вещи: после очередного хвалёного нового романа мозг просит отдохнуть, а после Моэма, которому почти сто лет, хочется сразу взять следующий том. Хотя по всем законам должно быть наоборот. Старые книги ведь тяжелее. Язык другой, реалии другие, длинные периоды, чинные диалоги. Так говорят. А на практике я открываю «Театр» в метро, поднимаю глаза и понимаю, что проехал свою станцию. С последними тремя громкими новинками такого не случалось ни разу...