Борщ, слезы и любовь

– Оль, а чаю еще можно? И лимончик нарежь, пожалуйста, а то горло что-то першит. Голос Семёна, густой, простуженный бас, ворвался в спальню, где Ольга пыталась на минуту укрыться от суеты. Она сидела на краю кровати, прикрыв глаза, и считала до десяти. Не помогало. Гул телевизора из гостиной, где жена Семёна Тамара смотрела какое-то ток-шоу, смешивался со звонким клацаньем вилок по тарелкам на кухне. Это их сын Пашка, четырнадцатилетний ураган в джинсах, доедал уже третью порцию ее фирменных котлет...

– Мам, ну ты же понимаешь, в какое мы положение попали. Это же форс-мажор! Ольга Петровна слушала сбивчивый голос сына в трубке и молча смотрела в окно. За стеклом сеялся мелкий ноябрьский дождь, превращая серый двор в размытую акварельную картину. Она прекрасно понимала, в какое положение они попали. Более того, она предвидела его с фотографической точностью почти два года назад. – Понимаю, Денис. Очень хорошо понимаю, – ровным, безэмоциональным голосом ответила она. – Тогда почему ты так говоришь? Нам нужна помощь! Света на нервах, ночами не спит...

– Половина моя. По закону. Голос Игоря, бархатистый и уверенный, как у диктора центрального телевидения из прошлого, заполнил собой всю кухню. Он постучал ухоженным ногтем по глянцевой столешнице из искусственного камня, как будто проверяя ее на прочность. Анна молча домывала чашку. Она не обернулась. Она знала, что он стоит там, в проеме, прислонившись плечом к косяку, в своей идеально выглаженной рубашке. Таким он был всегда – безупречный снаружи, с тщательно продуманной позой и взглядом хозяина жизни...

– …так что, Нина Петровна, мы думаем, вам пора отдохнуть. В вашем возрасте уже тяжело угнаться за современными темпами. Нина Петровна медленно подняла глаза от своего блокнота, где только что аккуратно вывела цифры квартального отчета. Напротив сидел Аркадий Викторович, новый начальник их отдела, тридцатипятилетний карьерист в модном пиджаке, пахнущий дорогим парфюмом и успехом. Он улыбался, но глаза оставались холодными, как декабрьский лед. – Отдохнуть? – переспросила она ровным, ничего не выражающим голосом...

– А мы тут решили, Оленька, крыльцо перестелить. А то доски совсем рассохлись, скрипят, ходить страшно, – голос Светланы, жены брата, звучал в телефонной трубке бодро и по-хозяйски. Ольга замерла с чашкой чая на полпути ко рту. Она сидела на своей городской кухне, за окном моросил мелкий питерский дождик, а в ушах звенело это жизнерадостное «мы решили». – Какое крыльцо, Света? – осторожно переспросила она. – Ну как какое? Наше, на даче! Андрюша говорит, у него друг есть, у него пилорама. Так он нам доски хорошие подешевле сделает...

– Вам с Денисом пора подумать о расширении, а то все по съемным углам мыкаетесь, – ласково произнесла хозяйка дома, ставя на стол большое блюдо с румяными домашними пирожками. – Я вот смотрю, цены на недвижимость сейчас стабилизировались. Может, пора ипотеку брать? Я бы с первоначальным взносом немного помогла, у меня на вкладе кое-что скопилось. В уютной, залитой светом кухне повисла неловкая пауза. Звякнула чайная ложечка о фарфоровое блюдце. – Ипотека – это кабала на тридцать лет, Елена Викторовна, – скривила накрашенные губы невестка, отодвигая от себя тарелку с выпечкой...

– Опять куриные спинки с макаронами? – недовольный голос раздался с порога кухни, сопровождаемый тяжелым вздохом и звоном брошенных на тумбочку ключей. – Я же просил купить нормального мяса, говядины хорошей. Весь день на ногах, на складе холодрыга, спину ломит, а на ужин снова еда, как в дешевой столовой. Анна замерла у плиты, сжимая в руке деревянную лопатку. В груди привычно заворочалась глухая, тяжелая обида. Она повернулась к мужу, стараясь сохранить спокойное выражение лица. Игорь стоял в дверном проеме, стягивая старый потертый свитер...

– Судак сухой получился, как подошва. И кости ты плохо вытащила, я чуть не подавилась! Вообще готовить разучилась, одно расстройство с тобой. Анна молча стояла у раковины, оттирая металлической губкой пригоревшую кастрюлю. Вода шумела, смешиваясь с недовольным, скрипучим голосом, доносящимся из гостиной. Спина привычно ныла где-то в области поясницы, а ноги гудели после двенадцатичасовой смены в аптеке. Она закрыла кран, вытерла руки вафельным полотенцем и глубоко вздохнула. На плите остывал диетический рыбный бульон, в духовке томились овощи на пару...

– У вас ценник в торговом зале другой висел! Я по этой цене пробивать не буду, зовите администратора или кто тут у вас вообще за этот бардак отвечает! Голос грузного мужчины в засаленной серой куртке разнесся по всему супермаркету, перекрывая монотонное гудение холодильников и писк сканеров. Он раздраженно швырнул на кассовую ленту банку растворимого кофе и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что никуда отсюда не уйдет, пока справедливость не восторжествует. Очередь за ним недовольно заволновалась...

– Мам, ну ты же все равно дома сидишь, зачем тебе такие суммы? Переведи нам свою пенсию на этот месяц, а мы потом, когда-нибудь, обязательно отдадим. Нам сейчас нужнее, у нас ситуация критическая. Нина Павловна медленно опустила на стол фарфоровую чашку с недопитым травяным чаем. Она не стала сразу отвечать, давая повиснуть в воздухе тяжелой, вязкой тишине. На кухне пахло свежеиспеченным пирогом с капустой и яблочным вареньем, на плите тихо побулькивал компот из сухофруктов. Эта уютная, выверенная годами атмосфера резко контрастировала с напряженными лицами ее гостей...

– Эта чугунная сковородка всю новую плиту мне исцарапает, – капризно, с отчетливой претензией протянул женский голос из кухни. – Антон, ну ты можешь ей сказать? Мы же договаривались, что я буду здесь хозяйкой. Зачем нам этот облезлый советский хлам? Я специально заказала набор с керамическим покрытием. Галина Николаевна замерла в коридоре, так и не сняв легкий плащ. Она только что вернулась из продуктового магазина, нагруженная пакетами, и совершенно не ожидала услышать подобный разговор. – Вика, ну потерпи немного, – раздался примирительный, слегка виноватый голос сына...

– Без меня ты никто! Ноль! Пустое место! – голос эхом отражался от голых стен прихожей, ударяясь о зеркало шкафа-купе. – Кому ты нужна со своими бумажками? Ты хоть копейку в этот дом принесла? Тяжелый мужской ботинок со злостью пнул стоящую у двери дорожную сумку. Ткань жалобно хрустнула. Внутри звякнула любимая керамическая кружка – единственная ценная вещь, которую женщина решила забрать с собой из этой роскошной, сверкающей чистотой квартиры. Елена молча застегивала пуговицы на старом осеннем пальто...