Кухня Аттикуса Финча

На прошлой неделе мы говорили о Кубрике-затворнике, о его холодном объективе, о HAL, который пел, умирая. Мы смотрели на космос, где человек оказался слабее своих страхов. А сегодня у нас спуск с орбиты - прямиком в лондонские подворотни, где насилие поёт, танцует и улыбается. "Заводной апельсин". Фильм, после которого слово "эстетика" перестаёт быть нейтральным. Кубрик взял насилие и упаковал его практически в оперу: художественный свет, музыка Бетховена и Россини, белые костюмы, замедленные кадры...

Я совершенно не помню свой школьный выпускной. Хотя я вёл его официальную часть и феерически гудел на неофициальной - ни единой детали. А вот вечер следующего дня - во всех красках. Мы сидели на репточке вчетвером с пацанами из моей тогдашней группы (ах, этот буйный подростковый метал). База располагалась на территории действующего вагоноремонтного завода. Мы пили пиво и в основном молчали, ведь было ясно, что дальше все пойдут своими дорогами. Здание было аварийным, там что-то постоянно скрипело...

После вчерашней статьи меня не оставляет ощущение незавершённости. Мы с вами выясняли, отчего так разрывается душа под мажорный аккорд, и в числе прочего упомянули песню "Я остаюсь". Но ничего не сказали о человеке, который этот манифест написал. А зря. Потому что Анатолий Крупнов, или попросту Крупский - это, пожалуй, главный забойщик "весёлой тоски" на русской сцене девяностых. Парадоксы начались с детства. Мама - скрипачка, бабушка - виолончелистка. Мальчик послушно оканчивает музыкальную школу по классу скрипки...

Работали мы как-то с товарищами корпоратив. Не для своих, за деньги, поэтому мы были прилично одеты, а репертуар заранее согласован. Первое отделение - лёгкий джазовый инструментал, темы из кино, да западная попса, а после перерыва - гитарное караоке по заказам. Акустическое трио: альт, фагот, гитара, поём все, играем всё. И после официальной части, когда галстуки ослаблены, градус повышен, а мы уже потихоньку начали паковаться - к сцене подошёл гость. Он был совершенно пьян, однако, держался, как говорится, застёгнутым на все пуговицы...

В двадцать лет я с грехом пополам закончил первый курс филфака. Закончил с двумя осознаниями. Первое: ой, а это надолго. (из первого вуза меня вышибли через полгода, и здесь я лелеял надежду всё же получить диплом.) Второе: я плутаю в обилии знаний, как дитя в тёмном лесу, не зная, за что хвататься. Тогда, с мыслью, что надо хоть с чего-то начинать, я взял в читальном зале несколько первых работ Ницше. Это точно была "Рождение трагедии из духа музыки" и, по-моему, "Человеческое, слишком человеческое"...