Кухня Аттикуса Финча

На днях у меня заканчивается большой проект. Почти год тренировок, съёмок, трюков, ночных смен, травм, превозмоганий и общих побед. Команда, с которой мы сработались так, что уже и обсуждать ничего не требуется, сразу делаем начисто. И вот финальная смена - и большая-большая история, занимавшая большую часть моего профессионального горизонта, сожмётся до маленькой точки в конце сценария. Как это будет? Бывает по-разному. Последний хлопок хлопушки, последняя команда в рацию, вдруг эта странная, звенящая пустота, в которую каждый уходит по-своему...

Я уже слышу ваш недоумённый вопрос: "Ктооо?". Рассказываю! Представьте Петербург Серебряного века. Изморозь, туман, пролётки. В одной части города Блок читает "Незнакомку" - дыша духами и туманами, она садится у окна. В другой части города, в прокуренном кабаке на задворках, лысеющий господин в мятом пиджаке выходит на эстраду, садится за расстроенное пианино и - не поёт, нет - он орёт, шепелявит, выкаблучивается, изображая пьяного мастерового, которому нечем платить за ночлег. Риторика - равноотстоящая по обе стороны от границы понятия "прилично"...

В душе у каждого из нас - сольная карьера. Мы берём верхние ноты, которых в природе не существует. Мы умеем петь с вибрато, подслушанным у Меркьюри, и на подпевках у нас - невидимый хор. У некоторых особо одарённых - ещё и ансамбль струнных. И, что характерно, в душе у нас всегда абсолютный слух. Он загадочно пропадает ровно в тот момент, когда мы выходим из ванной, закутанные в полотенце, и случайно слышим собственный голос без реверберации. Боги, какой ужас. Кто этот человек? Откуда столько самонадеянности?...

Эту тему невролог в поликлинике раскрыл бы за пятнадцать минут и выписал бы магний. Но есть вещи, которые из кабинета с лампой дневного света не видны. Только из-за кулис. Или из гримёрки в час ночи. Или из полутёмного салона такси, когда едешь домой и уже не уверен, был ли сегодняшний спектакль или это была прошлая жизнь. Актёры с усталостью на "ты". Она приходит не как гостья, а как член семьи - бесцеремонно лезет в холодильник и знает, в какой из книжек лежит заначка. К тому же в нашем цеху усталость не является смягчающим обстоятельством...

Когда-то в голодном студенчестве я забрёл на кастинг, где меня попросили сыграть "любовь с первого взгляда". Прямо так: выйди перед камерой - и сыграй, без текста, без действий. А это где-то 2-й курс мастерской, где на первом году было вообще запрещено играть любовь в этюдах, мол, не доросли. Я встал напротив ассистентки за кадром, увидел её профессионально-приветливую безликую улыбку - и почувствовал, как внутри всё деревенеет. Чем старательнее я пыжился, тем бездарнее выходило. В целом - закономерный итог...

Мы когда-то говорили о "Пролетая над гнездом кукушки". О том, как Макмёрфи бунтует против системы, отстаивая своё право быть живым и свободным. Ещё тогда я оставил Nota Bene, что необходимо более пристально посмотреть на человека, который вдохнул в этого героя жизнь. И знаете, это, пожалуй, тот редкий случай, когда исполнитель и персонаж стоят друг друга. Кажется, мы и так знаем о Джеке Николсоне всё: дьявольская улыбка, роль Джокера, 12 номинаций на "Оскар", три заветные статуэтки. Но за парадным входом скрывается настоящий лабиринт, в котором стоит побродить...

"Хороший, плохой, злой". Помните этот свист? О, конечно, помните. Он ввинчивается в мозг, как пуля, и уже невозможно отделаться от мелодии, даже если вы забыли название фильма. Этот свист принадлежит одному человеку. И нет, не Клинту Иствуду. Человеку за роялем, который никогда не стрелял, но знал о напряжении перед дуэлью больше, чем любой режиссёр. Эннио Морриконе не писал музыку для кино. Он писал кино языком музыки. В оркестре у Морриконе играли не только скрипки и трубы. У него пели койоты, били кнуты, звенели шпоры, кричали совы и падали жестянки из-под бобов...

Я сидел в гримёрке и смотрел на телефон. Только что ассистент по актёрам прислал сообщение: "К большому сожалению, сообщаем, что финансирование проекта заморожено, запуск отложен на неопределённый срок." По моему лицу начала расплываться скудоумная широкая ухмылка. Потому что минуту назад, прямо перед этим сообщением, я согласовал свою замену в качестве барабанщика. В большой гастрольный тур с офигенными музыкантами. Ради съёмок, которых теперь не будет. Я сидел и смеялся в голос - смех сквозь боль, самый искренний...

В прошлой статье мы говорили: представления ума - чертежи, по которым строится жизнь. Но по окончании её, усевшись в ночной поезд в Питер, я зачем-то продолжил играть в любимую сценарную игру "а что, если?". И доигрался до тревожной мысли: а что, если чертежи подменили? Что, если карандаш был вовсе не в моей руке, а в чьей-то ещё - большой, незаметной, профессиональной? Я говорю о сценарии, который пишут за тебя. И нет лучшего фильма об этом ужасе, чем "Шоу Трумана". Мы тут на "Кухне" всё ищем свет...

Несколько лет назад я развёлся. Ровно тогда же бросил пить - не берусь утверждать, связаны ли эти два фактора напрямую, но по времени совпало. И самое главное - я перестал себя жалеть. Жалость к себе вообще коварная штука. Она маскируется под отдых, под "я имею право", под заботу. А на деле - съедает остатки сил. И вот я сидел в квартире, где меня временно приютил друг, карьерная лестница вела в подвал, денег, ролей, перспектив не было. Но была решимость действовать. Не "ждать, когда рассосётся"...

Обычно я твёрдо знаю, что хочу услышать в конкретный момент. Но иногда душа требует чего-то "эдакого", что сложно формулируется, и тогда я без колебаний включаю его записи, коих сохранилось немало. Этот голос... он не просто звучит, он давит на грудную клетку. В нем - и мощь колокола, и нежность материнской колыбельной. И я подумал: а что мы вообще знаем о человеке, который полтора века назад заставил весь мир слушать русскую душу? Обычно вспоминают байки: мол, пел так, что люстры гасли. Или что от его баса у зрителей случались обмороки...

Такси мчит меня по предрассветной Москве. Тело гудит, как трансформаторная будка. Последние трое суток слились в один бесконечный логистический трип: Москва - Питер поездом, от вокзала в область на машине, потом катером до острова на Ладоге, оттуда квадроциклом через болото до точки съёмок. И всё в обратном порядке, с финальным аккордом - военным Ил-76 до Москвы. В наушниках играет старый плейлист, привычный, словно вторая кожа. И всё же я слышу его будто впервые. В дороге музыка звучит иначе. Это не фигура речи, это факт, проверенный сотнями переездов, перелётов и перебежек между площадками...