Джек-Рассел Алтай | Жизнь с человеками

Я переставляла коробки из угла в угол уже третий час. Руки пахли пылью и старыми журналами. И когда я уже хотела бросить всё до завтра, пальцы наткнулись на конверт – жёсткий, жёлтый, с моим именем, написанным маминым почерком, который я не видела двадцать лет. Странно. Мы не ссорились. Просто разъехались – она осталась в нашем городе, я уехала учиться, потом работа, потом своя семья. Звонки по праздникам. Короткие, сухие, как те разговоры в моём детстве. «Как дела? – Нормально. – Ну и хорошо». И тишина в трубке, пока кто-то не скажет «давай до свидания»...

Десять лет я жила с ощущением, что свекровь меня оценивает. Каждая моя стряпня была 'слишком пресной', каждая покупка - 'слишком дорогой', каждое решение - 'необдуманным'. В самый тяжёлый момент, когда мы с мужем потеряли всё, я ждала от неё фразы: 'Я же говорила'. Но она просто сняла пальто в прихожей и положила на стол сберкнижку. Но это случилось позже. Сначала были годы - долгие, как затянувшаяся зима. Я вышла замуж за Феликса в двадцать пять. Он был младшим сыном Эммы Павловны, поздним ребёнком,...

Зина покрутила моё кольцо на пальце и фыркнула. - Ты всё ещё таскаешь эту стекляшку? Выброси. Ей место в ларьке за двести рублей. Я мягко высвободила руку. Кольцо сидело на среднем пальце уже пятый год. Тётя Людмила надела его мне перед самым отъездом в пансионат, когда я стояла в дверях с её старым чемоданом в одной руке и коробкой с пластинками в другой. За окном кафе моросил апрель. Мы сидели у окна, Зина заказала себе капучино с солёной карамелью, я - зелёный чай. Она всегда заказывала что-то сложное, чтобы произнести вслух и получить удовольствие от звучания...

Тётя Нина пришла без предупреждения, в субботу утром. В руках у неё был старый фотоальбом с выцветшей обложкой, и она сжимала его так крепко, будто боялась выронить что-то драгоценное. А когда она раскрыла страницу с чёрно-белым снимком, надписанным '1979, июнь', я увидела свою мать - молодую, с младенцем на руках, - и поняла, что всё, что я знала о себе, было неправдой. - Это ты? - спросила я, уже зная ответ. Нина Павловна покачала головой. Пальцы у неё дрожали, когда она пододвинула альбом ближе...

‘Семь лет я водила её к врачам, покупала лекарства, варила бульоны, когда она болела. Ни разу не пожаловалась. А потом она уехала к дочери. И я узнала, что квартиру, в которой мы её поселили после смерти свёкра, она уже полгода назад отписала внучке от первого брака. Не мне. Даже не мужу. Девочке, которую видела раз в год. Я не за наследством ухаживала. Я за обиду, что со мной не посоветовались.’ Она переехала к нам в конце осени. Антонина Петровна, моя свекровь, вдова, которой тогда было шестьдесят девять...

Когда Станислав вошёл в зал суда и улыбнулся своей фирменной улыбкой, я вдруг успокоилась окончательно. Достала из сумки книгу 'Идиот', раскрыла на закладке. Там лежал наш брачный договор - пять лет пролежал между страницами. Оставалось только ждать, когда судья прочтёт пункт, о котором мой муж забыл сразу после того, как подписал. Судья поправила очки и обвела зал взглядом. Сидела на скамье, положив руки на колени. На левом запястье - отцовские командирские часы, старые, с поцарапанным стеклом. Тикают, отсчитывают минуты до того момента, когда всё решится...

Я нашла эту папку случайно. Хотела достать салфетки - в бардачке вечно бардак, - и рука наткнулась на плотный пластик. Внутри лежали документы на имя, которого я никогда не слышала. Кира Олеговна Соболева. И мальчик, Илья Сергеевич Соболев. Свидетельство о рождении. Медицинская справка. Распечатки переводов: каждый месяц, без пропусков, уже три года. Пересчитала даты и похолодела: первый перевод ушёл ровно через полгода после нашей свадьбы. Сидела в машине, сжимая бумаги, и не могла пошевелиться...

В ту ночь, когда в квартире снизу родилась Аня, спала я плохо. Без всякой причины - просто крутилась с боку на бок, пила воду, смотрела в потолок. А в три часа ночи в дверь заколотили - громко, отчаянно, так, что сразу поняла: случилось. На пороге стоял Антон, сосед снизу. За месяц, что они с женой здесь прожили, видела его раза три. Молодой, худощавый, вечно в рабочей куртке. Сейчас он был бледный, как мел, и дышал так, будто только что пробежал десять этажей без лифта. - Валентина Петровна, извините...

Когда Алиса вручила мне свёрток, перевязанный бантом, я ещё улыбалась. Думала - постельное бельё или шарф. Но когда из бумаги показался белый фартук с красной надписью 'Лучшая бабушка', улыбка застыла у меня на лице, как приклеенная. Гости дружно ахнули и захлопали, а я смотрела на невестку и не могла понять: это поздравление или приговор. Мне исполнилось пятьдесят пять. Не восемьдесят. И детей у них с Максимом пока не было - то ли не хотели, то ли не получалось, я не лезла. Старалась не лезть. Но Алиса, видимо, считала иначе...

'Три дня я пекла его любимый торт с вишней и шоколадом. Три дня нарезала салаты, гладила скатерть, покупала свечи. А он в это время готовил документы. Не на юбилей. На развод.' Я люблю готовить. Не просто так, а когда есть повод. А сорок лет – повод особенный. Не каждый день мужу исполняется сорок. Я хотела, чтобы этот день он запомнил надолго. Чтобы через много лет, когда мы будем сидеть на веранде, старенькие и седые, он сказал: 'Помнишь, как ты устроила мне тот юбилей?' Я начала за три дня. В среду составила меню...

Чеки лежали в боковом кармане, свёрнутые трубочкой, как фантики. Я развернула первый - 'Кольцо, золото 585, 54 000 руб.'. Второй - 'Браслет, золото 585, 36 000 руб.'. Дата - двенадцатое августа. Мой день рождения был в сентябре. И в сентябре Мирон подарил мне книгу. Просто книгу. В прихожей пахло пылью. Я сидела на корточках, привалившись спиной к стене, и смотрела на эти бумажки. Миронова старая сумка - он попросил отнести её в химчистку ещё в прошлую пятницу, а у меня руки дошли только сейчас. Кожаная, с потёртой ручкой, с вечным пятном от пролитого кофе на боку...