Тайны Красной Элиты

Утром шестой цех встретил сторожа такой пустотой, будто за ночь из него вынесли не станки, а сам голос завода. В феврале девяносто шестого сторож Терентий Евсеевич КрутИлин сначала подумал, что перепутал ворота. Темнота в пролёте стояла не та, привычная, где даже без света угадывались станки, шкафы, тележки, железные тумбы у колонн. Она была пустая, ровная, как в новом сарае. Крутилин поднял повыше фонарь. Луч прошёл по масляным прямоугольникам на бетоне, по оторванным кабелям, по крюку мостового крана, который бессмысленно висел под крышей...

В ту ночь ИльЯ ТрОшин вернулся в банк не за деньгами, а за паспортом, и только поэтому остался жив. Паспорт лежал в верхнем ящике стола, под пачкой пустых платёжных поручений. Илья вспомнил о нём уже на остановке у Комсомольского проспекта, когда залез в карман куртки за проездным и нащупал только мятую квитанцию из булочной. Утром он обещал матери занести бумаги в жилищную контору, а без красной книжечки с гербом там не принимали. Банк «Кама-Гарант» занимал три этажа бывшего проектного института...

Мешок был запломбирован правильно, а песок внутри лежал чужой. Остап Руденко понял это ещё до того, как разрезал шпагат. Мешок стоял у стены вагончика, где сушили рукавицы и держали журнал промывки, и выглядел как все остальные: грубая серая ткань, свинцовая пломба, бирка из фанерки с выжженным номером "Дэ-семнадцать". Только вес у него был не тот. Остап поднял его двумя руками, качнул на ладонях и почувствовал пустую лёгкость: внутри был не тяжёлый концентрат с дальнего отвала, а сухой песок из посёлковой песочницы...

Пятый отказ за неделю — Захар считал их так же, как считают дни в колонии: методично, без жалости к себе. В леспромхозе сказали сразу, едва он открыл рот: «Не нужны». В гараже районного потребсоюза начальник даже не поднял головы от бумаг, только махнул рукой в сторону двери. В котельной теплосети послушали, кивнули — и перезвонили назавтра, что место уже занято. Хотя Захар видел объявление, клеёное к столбу ещё вчера. В столовой нужна была посудомойщица, а не судимый мужик тридцати двух лет. И наконец...

Она мыла полы в его кабинете уже девятый месяц. Он ни разу не посмотрел в её сторону. Самара, осень две тысячи семнадцатого. Промзона БезымЯнки пахнет металлом и соляркой, и этот запах Груня знает с детства — выросла здесь, на соседней улице, в трёхкомнатной квартире с видом на трубы завода. Сейчас она стоит перед зеркалом в крошечной ванной своей съёмной однушки, затягивает волосы в тугой узел и проверяет: совпадает ли лицо в зеркале с фотографией в паспорте. Паспорт выдан три года назад на имя АграфЕны ГеннАдьевны ПолУшиной — девичья фамилия, которую она официально вернула после смерти мужа...

Влас КубасОв стоял в третьем ряду актового зала и хлопал в ладоши — хлопал человеку, который взял его работу и переписал на себя. На сцену вышел Юлиан Эрнестович Заболоцкий, начальник конструкторского отдела, в синем костюме-тройке, с нагрудным значком «Рационализатор». Директор завода Пыжов пожал ему руку и вручил красную папку. Внутри лежала выписка из приказа о премии по хозрасчёту — восемьсот двадцать рублей за рационализаторское предложение по модернизации клапанного узла в гидросистеме дорожного катка...

В то утро Архип Лаврентьевич ЦелИщев надел каску в последний раз. Он не знал этого. Он думал о другом — о том, что завтра ФеврОния напечёт пирогов, что Митя обещал приехать к выходным, что надо будет наконец покрасить забор у палисадника, который два лета стоит серый и облезлый. Он думал о пенсии так, как думают о чём-то почти неправдоподобном, — с тихой радостью и лёгким недоверием. Тридцать один год под землёй. Тридцать один год — это не считают, это носят в костях. * * * Шахта «Глубокая» стояла на краю ТыргАнского платО...

К первому января открытка уже лежала в почтовом ящике, как всегда, — без обратного адреса, с маркой, на которой синели северные сопки, и двумя строчками знакомого почерка: «С Новым годом, Фиса. Живу, работаю. ПрокОп.» Анфиса КолупАева держала её в руках у почтового ящика — в халате, в валенках, с ещё не заплетёнными волосами — и улыбалась так, как улыбаются люди, которые давно смирились с тем, чего не изменить. Двадцать с лишним лет она встречала этот конверт. Двадцать с лишним лет открывала его на крыльце, не дожидаясь тепла квартиры...

Серафима стояла под его окном третий день подряд и говорила в стекло, будто он мог не слышать. — Савельич. Савельич, открой. У Харитона плохо, он с утра не встаёт. Гурий Савельевич Тулупов сидел за столом и смотрел в кружку. В кружке был чай — вчерашний, холодный, с разводом от заварки по дну. Рядом стояла бутылка. Почти пустая — «почти» он заметил только сейчас и почему-то удивился: когда успел? За окном декабрь гнал позёмку вдоль заборов. Серафима притопывала в валенках. Он слышал каждый её шаг...

Тетрадь была старая, в клетку, с обтрёпанными углами — ВасЯтка держал её двумя руками, как держат что-то хрупкое и важное. — Дядя Лука, — сказал он. — Я нашёл папину тетрадь. Он тут пишет, что не умеет водить машину. Мама говорит, он всю жизнь боялся — даже пассажиром ездил через раз. Как же он разбился за рулём? Лука ПерфИльев сидел на крыльце и смотрел на тетрадь. Руки у него не двигались. Солнце стояло высоко — был август, жаркий и сухой, — но у него вдруг закоченели пальцы. — Дай, — сказал он наконец...

Стул стоял не так — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров левее обычного, — но ГлафИра остановилась в дверях и почувствовала, как что-то сжалось у неё под рёбрами. Васёна сопела в слинге. За спиной хлопнула дверь подъезда. Глафира стояла посреди прихожей и смотрела на стул у окна — старый, со спинкой из светлого дерева, который они купили ещё до свадьбы и который она сдвигала только когда мыла пол. Она точно помнила, где он стоял с утра. Точно. Она прошла на кухню. Баночки на подоконнике, коробка с чаем, полотенце на крючке...

Гости ещё сидели за поминальным столом, когда ТаисИя нашла письма. Она не собиралась ничего искать. Просто ушла от застолья — от запаха варёной картошки, от разговоров о том, каким хорошим человеком был Гордей Захарович, от маминых глаз, которые смотрели в стену и ни на что не реагировали. Зашла в дедову комнату, чтобы побыть одной. Здесь всё ещё пахло им — старой бумагой, табаком, который он давно бросил, но запах так и не выветрился. На подоконнике стояло три горшка с геранью, которую он поливал по воскресеньям...