Дела минувших дней

Шашка на стене висела лезвием вверх. Обух – вниз. Так было принято. Так велел обычай. В казачьем курене это оружие занимало место почётнее икон – по крайней мере, для мужской половины дома. Говорили: ‘Хоть из дерева шашку сделай, а на стену повесь’. И вешали. И не просто вешали – берегли как родовой герб, как голос предков, как обещание, данное тем, кто ушёл. А потом пришло время, когда за такую шашку на стене могли расстрелять. Казачья шашка – оружие особого рода. Не сабля. Не меч. Не кинжал. Слово ‘шашка’ пришло из черкесского языка и переводится просто – ‘длинный нож’...

Эшелон шёл на запад. В теплушке, среди ящиков и тюков, сидела молодая женщина. На коленях она держала деревянный ящик, обмотанный тряпками. Внутри – стеклянные ампулы с консервированной донорской кровью. Она не выпускала его из рук уже вторые сутки. Где-то далеко, в полевых госпиталях, хирурги ждали этот груз. На операционных столах лежали бойцы, которым нечем было заменить потерянную кровь. Каждая ампула – чья-то жизнь. Каждая разбитая ампула – чья-то смерть. Но знала ли эта девушка, бывшая студентка...

Лес. Ночь. Холод пробирает до костей, а ты не можешь пошевелиться. Где-то внизу, по раскисшей дороге, движется колонна. Скрип колёс, приглушённые голоса на чужом языке, свет фонарей, мелькающий между стволами. Триста метров. Может, двести пятьдесят. Она стоит. Не дышит. Не моргает. Винтовка за спиной, а руки онемели так давно, что она уже не помнит, когда чувствовала пальцы. Сорок часов на посту. Без смены. Потому что сменить некому. Ей двадцать лет. Или девятнадцать. Или восемнадцать. Она одна из тех, о ком потом скажут коротко: служила...

Три часа ночи. Ближняя дача в Кунцево. Охранники давно привыкли: свет в кабинете не гаснет до самого рассвета. За столом, заваленным бумагами и книгами, сидит человек с трубкой. Перед ним – толстый том в потрёпанном переплёте. На обложке имя прусского генерала, умершего больше ста лет назад. Карл фон Клаузевиц. 'О войне'. Сталин берёт цветной карандаш и делает пометку на полях. Эту сцену невозможно было бы представить, если бы не одно обстоятельство. Десятилетия спустя книги из его личной библиотеки рассекретили...

Весна 1942 года. Ленинград задыхался. Город пережил первую, самую страшную блокадную зиму. Сотни тысяч погибли от голода и холода. Но даже те, кто выстоял, понимали: впереди – новое испытание. На всех складах осаждённого Ленинграда оставалось 800 тонн бензина. Суточная норма для города, державшего оборону. Одна норма – и всё. Пожарные расчёты уже передвигались пешком. Грузовики стояли. Танки – без капли горючего. А немцы методично обстреливали Ладогу, топя баржи с цистернами. Казалось, топливный голод добьёт город раньше, чем голод обычный...