Анна Цветкова | Автор рассказов

– Антон, выброси уже, – мать стояла в дверях комнаты, руки сложены на груди. Пальцы правой крутили обручальное кольцо — привычка, с тех пор как отец умер. – Котелок, медали в коробке, портянки в пакете. Тридцать лет пылится. Квартира не музей. Котелок стоял на полке. Той же полке, где стоял всегда — верхняя, над книжным шкафом, справа. Алюминиевый, закопчённый, с вмятиной на боку. Чёрный от копоти — не чистили ни разу. Бабушка не разрешала. «Так стоит — так и будет», говорила. Бабушка умерла в девяносто шестом...

Койка, тумбочка, одно окно на четверых. Приют «Ковчег», третий год. До этого — семнадцать лет без крыши: подъезды, вокзалы, теплотрассы, ночлежки. До этого — квартира. Моя. Двухкомнатная, на четвёртом этаже, улица Красноармейская, дом четырнадцать, квартира тридцать семь. Двадцать лет. Соцработник Надежда Васильевна говорила каждый месяц: – Леонид Петрович, хватит вспоминать. Живи дальше. Квартиру не вернёшь. Товарищ по койке, Серёга, ронял проще: – Забудь, Лёнь. Не твоя давно. Мне пятьдесят два...

Шкатулка стояла на верхней полке шкафа, рядом с хрустальной вазой без дна и стопкой старых наволочек. Тёмная, деревянная, с потёртой резьбой по крышке. Бабушка называла её просто: «моё». Я сняла шкатулку двумя руками и поставила на диван. В зале было так тихо, что слышно было, как на кухне мама перемывает чашки и как старые часы над телевизором отщёлкивают секунды. Среди пуговиц, открыток и школьных значков лежал карандаш. Обычный, серый, сточенный до половины. Бабушкин. Она всю жизнь подчёркивала важное карандашом...

– Соня, не надо! – я перехватила её за рукав уже у самой стойки. Пакет с молоком тянул руку вниз, второй — с картошкой — бил по колену, а Соня опять вывернулась и побежала к охраннику. Маленькая, в жёлтой шапке с ушами, с рисунком в кулаке. Аркадий Семёнович стоял у турникета, как всегда. Серый пластиковый столик, сканер, журнал, пластиковый стул позади. Белые густые брови, глаза под ними усталые, как будто смотрят мимо людей, а не на них. Левую ногу он ставил осторожно, с короткой паузой, будто каждый шаг сначала примерял...

Двести сорок шагов. От калитки — через огород, мимо колодца, по тропинке через пустырь — до церковной стены. Двести сорок. Каждое утро. В шесть часов. Без выходных, без праздников, без перерывов. Я считал. Не специально — ноги считали сами. За пятьдесят семь лет они выучили этот маршрут наизусть. Церковь стояла на пригорке. Каменная, белёная — когда-то белёная, теперь — серая, в пятнах, стены в трещинах. Крыша обвалилась с левого придела. Окна заколочены. Дверь — нет двери. Провал. Колокольня — стоит...