Анна Цветкова | Автор рассказов

– Антон, выброси уже, – мать стояла в дверях комнаты, руки сложены на груди. Пальцы правой крутили обручальное кольцо — привычка, с тех пор как отец умер. – Котелок, медали в коробке, портянки в пакете. Тридцать лет пылится. Квартира не музей. Котелок стоял на полке. Той же полке, где стоял всегда — верхняя, над книжным шкафом, справа. Алюминиевый, закопчённый, с вмятиной на боку. Чёрный от копоти — не чистили ни разу. Бабушка не разрешала. «Так стоит — так и будет», говорила. Бабушка умерла в девяносто шестом...

Койка, тумбочка, одно окно на четверых. Приют «Ковчег», третий год. До этого — семнадцать лет без крыши: подъезды, вокзалы, теплотрассы, ночлежки. До этого — квартира. Моя. Двухкомнатная, на четвёртом этаже, улица Красноармейская, дом четырнадцать, квартира тридцать семь. Двадцать лет. Соцработник Надежда Васильевна говорила каждый месяц: – Леонид Петрович, хватит вспоминать. Живи дальше. Квартиру не вернёшь. Товарищ по койке, Серёга, ронял проще: – Забудь, Лёнь. Не твоя давно. Мне пятьдесят два...

Шкатулка стояла на верхней полке шкафа, рядом с хрустальной вазой без дна и стопкой старых наволочек. Тёмная, деревянная, с потёртой резьбой по крышке. Бабушка называла её просто: «моё». Я сняла шкатулку двумя руками и поставила на диван. В зале было так тихо, что слышно было, как на кухне мама перемывает чашки и как старые часы над телевизором отщёлкивают секунды. Среди пуговиц, открыток и школьных значков лежал карандаш. Обычный, серый, сточенный до половины. Бабушкин. Она всю жизнь подчёркивала важное карандашом...

– Соня, не надо! – я перехватила её за рукав уже у самой стойки. Пакет с молоком тянул руку вниз, второй — с картошкой — бил по колену, а Соня опять вывернулась и побежала к охраннику. Маленькая, в жёлтой шапке с ушами, с рисунком в кулаке. Аркадий Семёнович стоял у турникета, как всегда. Серый пластиковый столик, сканер, журнал, пластиковый стул позади. Белые густые брови, глаза под ними усталые, как будто смотрят мимо людей, а не на них. Левую ногу он ставил осторожно, с короткой паузой, будто каждый шаг сначала примерял...

Двести сорок шагов. От калитки — через огород, мимо колодца, по тропинке через пустырь — до церковной стены. Двести сорок. Каждое утро. В шесть часов. Без выходных, без праздников, без перерывов. Я считал. Не специально — ноги считали сами. За пятьдесят семь лет они выучили этот маршрут наизусть. Церковь стояла на пригорке. Каменная, белёная — когда-то белёная, теперь — серая, в пятнах, стены в трещинах. Крыша обвалилась с левого придела. Окна заколочены. Дверь — нет двери. Провал. Колокольня — стоит...

Шкатулка стояла на верхней полке шкафа. Деревянная, тёмная, с резной крышкой — дед когда-то подарил. Бабушка хранила в ней «важное». Что — я не знал. Она не показывала. Бабушка умерла два месяца назад. Анна Ивановна Громова, восемьдесят четыре года, учительница начальных классов, школа номер двенадцать, город Тула. Сорок пять лет стажа. Одна указка, один карандаш в кармане фартука. Я — Матвей Громов, тридцать лет, учитель истории. В той же школе. В её кабинете. Её указка — в ящике моего стола. Мел на пальцах — как у неё...

– Лёш, продай гараж, – мать стояла у плиты, помешивала суп. – Аренда земли — восемь тысяч в год. Мотоцикл — на запчасти, там одного хрома на пять тысяч. Отец умер — гараж не нужен. Год. Отца нет год. Дмитрий Сергеевич Сомов, слесарь, шестьдесят семь лет. Ушёл тихо — инфаркт, скорая, не довезли. – Мам, гараж не продам, – ответил я. – Пока не продам. – Зачем он тебе? Ты же на автобусе ездишь. Маршрут двадцать восьмой. Каждый день — туда и обратно. Двенадцать рейсов. Какой тебе мотоцикл? Она была права...

– Квартира-то дедова, – Тамара поставила сумку на стол. Большую, кожаную — всегда носила перед собой, как щит. – А дед — нам обоим отец. Значит, и моя тоже. Она стояла посреди нашей кухни. Нашей — потому что мы тут живём тридцать лет. Мама, я, до шестнадцатого года — папа. Двушка на улице Рахова, третий этаж, окна во двор. Обои — те же, что дед клеил. Люстра — его. Крючок для ключей у двери — его, латунный, с завитком. Мама сидела за столом. Молчала. Шестьдесят два года, вдова, бухгалтер на пенсии...

Книга стояла на нижней полке, между «Почвоведением» и «Лесной энтомологией». Тёмно-зелёная обложка, золотое тиснение, корешок потёртый. «Флора средней полосы России. Определитель». Издание пятьдесят третьего года. Я не искал её. Я вообще не искал ничего. Зашёл в библиотеку, потому что дома — пусто. Однушка после развода, тишина, холодильник гудит — и всё. Ни голосов, ни шагов, ни «Костя, ужин готов». Два года так. Библиотека — единственное место, где тишина не давит. Тут тишина — рабочая, живая. Люди шуршат страницами, кашляют, скрипят стульями...

«Зенит-Е» лежал на краю стола, между фарфоровой собакой и стопкой журналов «Огонёк». Корпус чёрный, потёртый, объектив — «Гелиос-44», стекло чистое, без царапин. Продавец — мужик лет семидесяти, в кепке, с папиросой — просил восемьсот рублей. – Рабочий? – спросил я. – А чёрт его знает, – ответил он. – Соседа вещи. Помер. Родни нет. Я распродаю, что осталось. Я взял фотоаппарат. Покрутил. Затвор щёлкнул — сухо, чётко. Рабочий. На нижней крышке — царапина. Не случайная — процарапано чем-то острым. Две буквы: «О...

– Дед, а ты правда шёл пешком? От Берлина? Серёжа сидел напротив, локти на столе, подбородок на кулаках. Пятнадцать лет, восьмой класс. На кухне — чайник, сушки, апрель за окном. Берёзы качаются, ветер тёплый. Мне девяносто три. Руки — пальцы широкие, узловатые, каждый сустав увеличен, строительские. Лежат на столе, одна на другой. Я посмотрел в окно — привычка, перед тем как говорить важное. – Правда, – ответил я. – Две тысячи километров. Пешком. В двенадцать лет. Берлин. Май сорок пятого. Город — развалины, пыль, гарь...

– Участок продаём, – Виктор стоял посреди сада, руки в карманах пальто. Ботинки — городские, чистые, каблуки вязли в мокрой земле. – Деревья — под снос. Четыре миллиона. Нормальные деньги. Я смотрела на него. Мой отец. Пятьдесят четыре года, предприниматель, строительные материалы. Приехал на третий день после дедовых похорон. Не на первый — на третий. – Пап, – сказала я. – Это дедовы яблони. – Полин, это яблони. Они ничего не стоят. А участок — стоит. Шестьдесят соток земли, посёлок Яблоневый, девяносто километров от Воронежа...