Неловко получилось: хроники обычной жизни

Все когда-то начинают заниматься спортом. Кто-то — потому что хочет быть здоровым, кто-то — чтобы нравиться противоположному полу, а кто-то — потому что в зеркале перестал помещаться в кадр, делая селфи. Я отношусь к третьей категории с небольшим довеском в виде внезапного инсайта после просмотра "Рокки". Дело было в начале января. Нет, нет, не думайте, я не из тех наивных дурачков, которые бегут в зал 2-го числа, отъевшись оливье. Я умнее. Я подождал до середины февраля, когда у всех новогодний пыл уже прошел, абонементы подешевели, а в зале перестала быть очередь на беговые дорожки. Я подошел к этому вопросу основательно: купил форму, кроссовки (самые дорогие, потому что "стопа должна дышать и амортизировать"), фирменную бутылку для воды с разметкой по часам, наушники-капельки и даже бинты для кистей. Выглядел я как заправский качок, которому осталось только мышцы нарастить. В зале я появился в час дня, надеясь, что там никого не будет. Но меня встретил он. Демон зала. Тренер Арнольд (имя изменено, но не суть). Мужик лет пятидесяти, с бицепсами, которые жили своей собственной жизнью и, кажется, умели разговаривать. Он стоял на ресепшене, пил протеин и сканировал взглядом каждого входящего, как терминатор, оценивающий уровень угрозы. — Первый раз? — спросил он, глядя на мои бинты, которыми я обмотал руки поверх куртки. — Ну, эээ, вообще-то я занимался, — соврал я, вспоминая, как в 9-м классе поднимал гантельку весом в килограмм на физкультуре. — Вижу, — хмыкнул он. — Пошли, проведу вводную. Бесплатно. И тут начался ад. Я думал, вводная — это просто экскурсия: "Вот тренажеры, вот коврики, вот девочки в лосинах, будь как дома". Не-ет. Вводная у Арнольда — это час ада, после которого хочется написать завещание. Первым делом он усадил меня в жим ногами. Лежак под углом 45 градусов, сверху блины. Я лег, уперся ногами в платформу, и Арнольд сказал волшебную фразу: — Давай, жми! Пока можешь говорить — мало веса. Я выжал платформу раз. Потом второй. На третьем повторе лицо мое начало наливаться цветом спелого помидора. На пятом — в глазах потемнело. На седьмом я взмолился: — Арнольд, я, кажется, умру. — Молчи! — рявкнул он. — Терпи! Боль заставляет нас расти! Я не хотел расти. Я хотел жить. Но платформа поднималась и опускалась. Мои ноги тряслись так, будто через них пропустили ток. Когда я выполз из тренажера, моя походка напоминала походку пингвина, который только что перенес инсульт. — Молодец, — сказал Арнольд, ставя галочку в блокноте. — Теперь приседания со штангой. Дальше было хуже. Штанга. Пустой гриф. Просто гриф, без блинов. Я присел раз, второй, а на третьем почувствовал, как мир вокруг меня начал вращаться. Я встал, сделал шаг и понял, что мои ноги меня больше не слушаются. Они существуют отдельно от мозга. Мозг говорит: "Иди к скамье", а ноги отвечают: "А пошел ты, мы устали, мы хотим домой, к дивану". Я рухнул на скамью для жима лежа, тяжело дыша. Рядом стояла девушка и делала выпады с гантелями. Легко, грациозно, как балерина. Я смотрел на нее и ненавидел весь мир. Как она может улыбаться? Как у нее получается не падать? Но самое страшное ждало впереди. Упражнения на пресс. Арнольд постелил мне коврик и сказал: — Ложись. Ноги согни. Руки за голову. Качаем пресс. 50 раз. На 20-м разе я понял, что пресса у меня нет. Вообще. Там, где должны были быть кубики, находилось одно большое мягкое место, которое отказывалось напрягаться. Я поднимал корпус рывками, хрипел, кряхтел и ловил на себе сочувственные взгляды мужиков в углу, которые тягали штанги весом с легковой автомобиль. — Еще 30! — командовал Арнольд.

Есть такая негласная истина: когда вы въезжаете в новую квартиру, вы арендуете не просто жилье. Вы арендуете соседей. Это как лотерея. Можно вытянуть джек-пот в виде тихой бабушки, которая вяжет носки и ложится спать в девять, а можно — группу "Ленинград" в стадии активного гастрольного тура. Мне повезло по-своему. Я попал в дом, где, кажется, собрали всех самых колоритных персонажей этого района. Начнем с соседа сверху. Его зовут, предположительно, Тимур, хотя я называю его "Копыто". Каждую ночь, ровно в три часа, Копыто просыпается. Я не знаю, чем он занимается днем. Возможно, он спит, набираясь сил. Но в три ночи начинается концерт. Он ходит по квартире. Не ходит — он перетаскивает мебель. Я серьезно. Каждую ночь мне кажется, что он делает перестановку. Шкаф скрипит, стул едет, и раздается тяжелый топот, будто слон решил станцевать чечетку. Первое время я пытался бороться. Стучал батареей — бесполезно. Покупал беруши — помогло, но однажды я проспал работу, потому что не услышал будильник. Потом я решил пойти на принцип. Поднялся к нему в три пятнадцать, весь злой, взлохмаченный, в трусах и с битой (на всякий случай). Открывает дверь мужик под два метра ростом, в одних семейниках, лысый, с татуировкой дракона на всю грудь. Смотрит на меня сонными глазами и спрашивает: — Ты че, братан, случилось чего? Я мгновенно забыл все слова. Стою, хлопаю глазами, и выдаю: — Да я это... соль попросить. Забыл купить, а магазины закрыты. Он посмотрел на меня с недоумением, пожал плечами, принес пачку соли и закрыл дверь. С тех пор я храню эту соль как талисман и терплю топот. Сосед слева — отдельная песня. Дед Степан, 75 лет, ветеран труда и, судя по всему, бывший партизан, потому что ориентируется на местности лучше любого навигатора. У него хобби — разводить голубей на балконе. Казалось бы, ну голуби и голуби, пусть живут. Но дед Степан не просто их разводит, он с ними разговаривает. Каждое утро в шесть часов я просыпаюсь от диалога: — Кузьмич, завтракать иди! Машка, не толкайся, всем хватит! Я сначала думал, что у него там люди живут. Выглянул в окно — а там голуби. Он их по имени знает, представляет мне, когда мы встречаемся в лифте: — А это Петрович, мой лучший боец. В прошлом году на соревнованиях третье место занял. Я киваю, пожимаю руку Петровичу (голубю) и молюсь, чтобы лифт быстрее доехал. Но самый цирк начался, когда сверху въехала семья с маленьким ребенком. Ребенку года два. Он, видимо, решил, что его призвание — метание тяжелых предметов. Потому что каждый вечер, когда я сажусь ужинать и включать сериал, надо мной начинается бомбежка. Бам! Бам! Бам! Маленькие ножки бегают так, будто там не ребенок, а табун лошадей. Я сижу, смотрю в потолок и представляю, как там, наверху, идет война игрушек. Иногда падает что-то тяжелое. Очень тяжелое. Я боюсь, что однажды этот "снаряд" пробьет перекрытие и упадет прямо мне в тарелку с борщом. Я пытался поговорить с родителями. Поднялся, вежливо объяснил ситуацию. Мама ребенка посмотрела на меня усталыми глазами и сказала: — Вы знаете, я сама мечтаю, чтобы он уснул. Если придумаете способ — скажите, я заплачу. Мы выпили чаю и подружились. Теперь я иногда сижу у них, пока она бегает в магазин, а ребенок кидает в меня машинки. Я понял одну важную вещь: родители двухлетних детей — это самые несчастные люди на планете. Они не спят, не едят и не слышат собственных мыслей. Так что я смирился. Соседка справа — женщина бальзаковского возраста, одинокая, с двумя котами. Коты у нее тоже с характером. Один орет по ночам так, будто его режут. Второй, наоборот, молчаливый, но, как оказалось, умеет открывать двери. Однажды я вернулся с работы, зашел в коридор, а там сидит этот кот. Смотрит на меня и мурлычет. Я офигел. Как он попал в мой коридор? Оказалось, соседка забыла закрыть дверь, кот вышел погулять, а наша дверь была приоткрыта (я тоже хорош). Я занес его обратно. Соседка расплакалась от счастья и принесла мне пирожки. Кот с тех пор смотрит на меня с подозрением, видимо, я испортил ему план побега. Но самый эпик случился в прошлое воскресенье. Я проснулся в 7 утра от звука дрели. Кто-то сверлил

Я ненавижу корпоративы. Это мое кредо, моя жизненная позиция, мой камень на шее. Каждый раз, когда в чате отдела появляется сообщение: "Ребята, в пятницу корпоратив, явка обязательна", у меня дергается глаз. Потому что я знаю: ничем хорошим это не кончится. Но прошлый Новый год побил все рекорды. Началось с того, что наша бухгалтерия (женский коллектив, средний возраст 45+) решила, что в этом году мы будем отмечать не в кафе, а на природе. На природе, Карл! В конце декабря! Когда на улице минус 20 и сугробы по колено. Я пытался возражать, мол, девушки, вы чего, там же холодно, волки, медведи. Но главный бухгалтер тетя Зина посмотрела на меня так, как смотрит учительница на двоечника, и сказала: — Молодой человек, вы что, не любите русскую зиму? Мы арендовали домик в лесу. Будет шашлык, баня и единение с природой. Я люблю русскую зиму. Я не люблю единение с природой в компании двадцати бухгалтерш, секретарш и начальника отдела продаж, который после ста грамм начинает петь "Ой, мороз, мороз". Домик нашелся в часе езды от города. Красивый такой домик, бревенчатый, с большим камином. Природа, снежок, елочки — прямо открытка. Мы приехали, накрыли столы, сели ужинать. Все чинно, благородно, салатики, шампанское. Начальник отдела продаж, дядя Витя, пока держался. Он пил сок, поглядывал на бухгалтерш с подозрением и молчал. Я расслабился. Думаю, пронесло. Не пронесло. После третьего тоста тетя Зина встала и объявила: — А теперь, дорогие коллеги, конкурсы! Я поперхнулся оливье. Конкурсы? Нам по сорок лет, мы бухгалтеры, экономисты, менеджеры. Какие конкурсы? В "Ручеек" играть? Или в "фанты"? Конкурс первый: "Угадай мелодию". Тетя Зина включила музыку с телефона. Первая мелодия — "Катюша". Угадали все хором. Вторая — "Ой, цветет калина". Тоже угадали. Третья — "Потолок ледяной". И тут дядя Витя вскочил, выхватил у тети Зины телефон и заорал: — Да что вы как старики! Давайте что-то современное! И включил "Руки Вверх". Бухгалтерши завизжали. Секретарши захлопали. А я налил себе покрепче и отошел в угол. Конкурс второй: "Танцы". Тетя Зина объявила, что сейчас будут танцы на газете. Кто наступит на пол — выбывает. Я думал, это шутка. Нет. Расстелили газету, включили музыку, и две бухгалтерши, Валентина Петровна и Людмила Степановна, начали на ней отплясывать. Они топтались, как два медведя в цирке, газета рвалась, все орали от смеха. Победила Валентина Петровна, потому что у нее нога меньше. Я сидел в углу, пил виски и думал: "Господи, за что мне это?" Но самое страшное было впереди. Когда все слегка захмелели, тетя Зина объявила выход на улицу. Шашлык! Мы вывалились на мороз. Мужики (я, дядя Витя и водитель Коля) пошли жарить мясо, женщины остались в домике петь караоке. Я стоял у мангала, замерзал, переворачивал шашлык и мечтал о теплой постели. Дядя Витя к тому моменту уже догнался коньяком и начал рассказывать истории из молодости. Истории были так себе, про то, как он служил в танковых войсках и как однажды танк упал в кювет. Я слушал вполуха, кивал и подкладывал дрова. И тут из домика выбегает секретарша Марина, вся в слезах, и кричит: — Там Валентина Петровна в сугроб упала и встать не может! Мы с дядей Витей переглянулись, бросили шашлык и побежали спасать бухгалтера. Валентина Петровна, женщина весом под центнер, действительно лежала в сугробе и пыталась встать. Руками она махала, как жук, перевернутый на спину. Мы пытались ее поднять, но она скользила, орала и звала на помощь. В итоге подключился водитель Коля, и мы втроем кое-как вытащили ее из сугроба. Она была вся в снегу, счастливая и пьяная. Обняла меня и сказала: — Спасибо, сынок. Ты настоящий мужчина. Я стоял, весь мокрый, замерзший, облепленный снегом, и думал: "Я герой или идиот?"

Есть два типа людей: те, кто любит поезда, и те, кто ни разу не ездил в плацкарте трое суток. Я отношусь ко второй категории после того злополучного рейса "Москва – Владивосток". Это было путешествие, которое разделило мою жизнь на "до" и "после". До — я был наивным юношей, который верил в доброту людей и санитарные нормы. После — я циник, который при виде полотенца в поезде достает антисептик и надевает три пары носков. Все началось с того, что я купил билет в плацкарт. Денег на купе не было, а лететь самолетом было страшно (я боюсь турбулентности). Думаю, ну плацкарт и плацкарт, 56 часов — не срок, почитаю книжки, посплю, познакомлюсь с интересными людьми. Ох, наивный. Захожу в вагон. Встречает проводница. Женщина лет пятидесяти, с лицом, которое не выражало эмоций, наверное, со времен распада СССР. Она посмотрела на меня, на мой билет, на мой чемодан и сказала: — Молодой человек, у вас третья полка. Третья полка — это место у потолка, где даже сидеть нельзя, только лежать. Я кивнул, закинул чемодан наверх и полез за ним. Соседи уже были в сборе. Внизу, на второй полке, сидела бабка с двумя огромными сумками и ведром. Буквально ведро. Эмалированное, белое, с цветочками. Она поставила его в проходе и сказала: — Это моё, не трожь. Напротив меня расположился мужик в тельняшке. Он достал из пакета рыбу. Не чищенную, не мытую, а целиковую воблу. Запах пошел такой, что у меня защипало глаза через три секунды. Мужик довольно крякнул, оторвал голову рыбе и начал ее жевать, периодически запивая пивом. Рядом с ним сидела молодая пара. Они ехали к морю, были счастливы и фоткали каждую остановку. Девушка строила глазки парню, парень строил глазки девушке, а я сидел на своей третьей полке, упирался головой в потолок и думал: "56 часов, всего 56 часов, я справлюсь". Поезд тронулся. Бабка с ведром встала, достала курицу, завернутую в газету, и начала есть. Жир капал на пол, на сиденья, на ее сумки. Она не обращала внимания. Мужик в тельняшке дожевал воблу и начал рассказывать соседям, что он воевал в Чечне. Проблема была в том, что ему было лет 30, а Чечня закончилась, когда ему было 10. Но он врал так убедительно, что я сам почти поверил. Через три часа я захотел в туалет. Слез с полки, прошел по вагону. Туалет был закрыт. Проводница стояла с тряпкой и курила в тамбуре. — Когда откроется? — спросил я. — Когда приедем, — ответила она и затянулась. Я понял, что шансов нет. Через пять часов поезд остановился. Я выскочил на станцию, добежал до вокзала и успел. Вернулся довольный. Бабка с ведром уже спала, мужик в тельняшке тоже. Я залез на полку и попытался уснуть. И тут началось. Сосед сверху (о существовании которого я даже не подозревал) захрапел. Это был не храп. Это был звук, похожий на работу старого трактора. Он то набирал обороты, то стихал, то переходил на свист. Я лежал, смотрел в потолок и считал овец. Овцы пугались храпа и разбегались. В три ночи проснулся ребенок. Где-то в конце вагона. Он орал так, будто его режут. Мать пыталась его успокоить, но ребенок орал громче. К храпу добавился плач. Получился оркестр. В четыре утра бабка с ведром встала и пошла в туалет. Ведро она, естественно, взяла с собой. Зачем — я не знаю. Может, боялась, что украдут. Она шла по проходу, ведро гремело, все просыпались и матерились. Утро наступило неожиданно. Проводница принесла чай. Чай был в подстаканниках, как в старых фильмах. Я обрадовался, отхлебнул и понял, что это не чай. Это горячая вода с цветом. Заварки там не было, сахара тоже. Я спросил у проводницы: — А где заварка? Она посмотрела на меня с таким видом, будто я попросил у нее почку. — Вон, в пакетиках, — кивнула она на столик с доп услугами. — По 50 рублей. Я купил пакетик. Заварил. Выпил. Жизнь заиграла красками. Днем было веселее. Мужик в тельняшке проспался, достал вторую рыбу и начал снова. Бабка с ведром рассказывала всем, как у нее в деревне корова отелилась. Молодая пара ссорилась. Девушка плакала, парень курил в тамбуре. А я сидел и записывал все это в блокнот, чтобы потом написать книгу "Плацкарт: инструкция по выживанию". Самое страшное случилось на вторые сутки.

Вы замечали, что общественный транспорт — это место, где сходятся параллельные вселенные? Где пенсионерки с сумками на колесиках сражаются за место у окна, где студенты слушают музыку без наушников, а водители маршруток, кажется, проходили обучение в школе пилотов истребителей. Но тот случай, который произошел со мной прошлой осенью, заставил меня всерьез задуматься о покупке велосипеда. Или хотя бы хороших кроссовок. Было утро понедельника. Самое веселое время, когда ты ненавидишь будильник, ненавидишь работу и ненавидишь весь мир, который придумал эту пятидневку. Я проспал. Вылетел из дома через 15 минут, на ходу завязывая шнурки и дожевывая бутерброд. До остановки я бежал кросс, достойный олимпийского чемпиона. И тут удача — маршрутка стоит! Стекло чистое, внутри не напичкано под завязку. Я влетаю в салон, кидаю деньги и падаю на свободное сиденье у окна. Кайф. Жизнь налаживается. Я открыл телефон, чтобы полистать новости, и тут началось представление. На остановке зашла бабушка. Обычная такая бабушка, с тележкой-коляской, которая, видимо, помнит еще войну. Тележка была настолько огромной, что, казалось, в ней помещается тело предыдущего водителя, который недостаточно быстро ехал. Бабушка встала в проходе, поставила тележку поперек и начала громко возмущаться: — Молодежь совсем совесть потеряла! Сидят, в телефоны свои уткнулись, а бабушке место уступить — ни-ни! Я, конечно, сразу вскочил. Но не успел я открыть рот, как парень напротив меня (типичный офисный планктон в белой рубашке и с бейджем) резво подорвался и уступил место. Бабушка довольно плюхнулась, тележку задвинула под сиденье так, что она перекрыла проход намертво. Теперь никто не мог ни войти, ни выйти. Но это никого не волновало. Бабушка достала пирожок и начала его есть. Запах капусты распространился по салону мгновенно. Кто-то закашлялся, кто-то приоткрыл форточку, но бабушка ела с таким аппетитом, будто это ее последний прием пищи перед страшной казнью. Дальше — больше. На следующей остановке ввалилась компания рабочих. Человек пять. От них пахло краской, бензином и утренним перегаром. Они были веселые. Очень веселые. Самый громкий, судя по всему, прораб, плюхнулся на сиденье прямо передо мной и начал рассказывать коллегам историю: — Короче, Петрович, я этой Люське и говорю: "Ты вообще охренела? Это ж не мои дети, это твои проблемы!" А она мне: "А кто квартиру снимал?" Ну я и послал её на три буквы. Административные. Я старался не слушать, но в маршрутке, где стоит гробовая тишина (все уткнулись в телефоны, делая вид, что они не здесь), каждое слово "прораба" звучало как в театре. Он использовал такие идиомы, которые даже в фильмах Тарантино вырезают. Я поймал взгляд девушки напротив. Она покраснела. Парень в белой рубашке с бейджем делал вид, что очень занят отчетом в телефоне, хотя экран был выключен.

Знаете этот момент, когда ты переезжаешь от родителей и вдруг осознаешь, что теперь ты — главный человек в своей жизни? Что никто не придет будить тебя по утрам, не спросит, сделал ли ты уроки, и, самое главное, не накормит. Первое время это даже окрыляет. Ты — король, властелин студии в 20 квадратных метров, и только тебе решать, что сегодня будет на ужин. В моем случае "решать" звучало громко. Первые полгода самостоятельности мой рацион состоял из трех основных групп продуктов: пельмени "для ленивых", дошираки со вкусом чего-то неведомого и бутерброды. Бутерброды — это вообще вершина кулинарного искусства, доступная даже пещерному человеку. Отломил хлеб, кинул сверху сыр/колбасу/то, что не испортилось — готово. Шеф-повар года. Но однажды со мной случилось просветление. Я листал ленту в Инстаграме и наткнулся на видео, где какой-то блогер готовил пасту карбонара. Это было красиво. Сыр тянулся, бекон шкворчал, желтки блестели на солнце. Оператор снимал так, будто это эротический фильм про еду. И тут меня осенило: "А чем я хуже? Я же взрослый! У меня есть руки, газовая плита и чувство прекрасного!" Надо сказать, что мои навыки готовки на тот момент ограничивались умением вскипятить чайник и включить микроволновку. Но это же не может быть сложно, верно? Это же просто смешать ингредиенты! Воодушевленный, я собрался в супермаркет. Я купил самые дорогие макароны (потому что "я это заслужил"), настоящий бекон (не грудинку, а именно бекон!), сливки (в видео были сливки, хотя позже выяснится, что в оригинальной карбонаре их нет, но кто смотрит оригиналы?) и, конечно, пармезан. Маленький кусочек пармезана стоил как полкило обычного сыра, но я почувствовал себя миллионером. В корзину полетели свежий багет, бутылка вина "чтобы было по-взрослому" и зелень, потому что "для цвета". Дома я надел фартук, включил на телефоне то самое видео и приступил к священнодействию. Первым делом нужно было поставить воду. Я налил полную кастрюлю. До краев. "Чтобы макаронам не было тесно", — подумал я. Вода закипала вечность. Я успел выпить бокал вина, переставить стулья и снять пробу с бекона (сырого, разумеется). Наконец вода забурлила, как в жерле вулкана. Я кинул макароны. Они встали дыбом, потому что кастрюля, конечно, была маловата для такого количества воды и пасты. Ничего, я их утопил ложкой. Параллельно я начал жарить бекон. На сковороду полетел бекон и... тут я вспомнил, что забыл про масло. Ну ничего, бекон же жирный, сам выделит. Бекон действительно начал выделять жир, и этот жир весело стрелял во все стороны. Я получил первую "боевую" отметину на лбу. Далее нужно было слить воду с макарон. Я никогда не держал в руках дуршлаг. В моей голове это выглядело так: я беру кастрюлю, аккуратно переворачиваю ее над раковиной, вода уходит, макароны падают в дуршлаг. В реальности дуршлаг оказался маленьким. Я вывалил макароны мимо него. Половина упала в раковину. Половина осталась в кастрюле. Вода с крахмалом залила всю плиту. Я в панике начал собирать макароны с металлических стенок раковины руками. Стерильность? Не, не слышал. Но отступать было нельзя. Я кинул макароны обратно в кастрюлю (надеюсь, вы понимаете, что это уже было не санитарно), залил их сливками, добавил жареный бекон и начал мешать. По видео соус должен был быть нежным и кремообразным. У меня получилась какая-то субстанция, похожая на клейстер с кусочками мяса. Но самое страшное было впереди. Нужно было добавить яйца. В видео яйца просто разбивали и смешивали с сыром, а потом добавляли в пасту. Я разбил яйца прямо в кастрюлю с кипящими сливками. Твою ж дивизию! Яйца моментально сварились. Вместо нежного соуса у меня получилась яичница-болтунья с макаронами. Пармезан, который я натер на терке (потратив на это 20 минут и порезав палец), ситуацию не спас. Он просто осел комочками на дне.