Чужие Родные

— Дай две тыщи. И маме на лекарства перекинь, ей совсем плохо! — Жень, у меня до зарплаты четыре тысячи. Нам есть нечего. — Ну это же мама! Я всё верну! — ...Пап, привет. Мне нужна твоя помощь. Специфическая. Слежка за моим мужем и свекровью. Коридор квартиры был узким и душным, словно горло, в котором застрял крик. Ксения стояла, прижавшись спиной к прохладным обоям, и смотрела, как её муж, Евгений, торопливо шнурует ботинки. Он делал это слишком быстро, нервно, дёргая шнурки так, будто хотел их задушить...

— Спасибо, мам, ты золото, что приехала помочь жене с ребенком! — Виталичка! Всё на мне! А Ларочка твоя дверь закрыла и дрыхнет до обеда, денег не дает, холодильник пустой... — Лар, тебе не стыдно?! Мать вон с ног валится! — Дрыхну?! Да я всю ночь пахала за ноутбуком, пока твоя «святая» мать пьет твой коллекционный коньяк! Неделя началась не с кофе, а с лязга ключа в замочной скважине, который звучал как приговор. Лариса замерла над клавиатурой. Курсор на экране призывно мигал, требуя дописать код...

С момента сделки прошло тридцать два дня. Тридцать два дня назад отец Полины, Михаил Борисович, перевел на счет Тамары Ильиничны ровно семь миллионов. Договор купли-продажи был подписан, зарегистрирован штампами МФЦ, а ключи формально переданы. Свекровь тогда театрально промокнула глаза платочком, заявив, что продает семейное гнездо ради счастья молодых, а сама переберется в скромную «однушку» на окраине. На поиск жилья и переезд она попросила две недели. Полина дала месяц. И вот месяц истек. Из гостиной доносился бодрый голос диктора новостей и ритмичный хруст...

Тяжелые двери ресторана «Эрмитаж» поддались не сразу. Наташа навалилась плечом, чуть не сломав ноготь о массивную бронзовую ручку, и перешагнула порог. В лицо ударил густой запах кондиционера, дорогих лилий и жареного мяса. В холле было темно, прохладно и пафосно. Слишком пафосно для празднования шестидесятилетия бывшей заведующей складом, ныне пенсионерки Риммы Альбертовны. Андрей шел следом, поправляя неудобный воротник рубашки. Он терпеть не мог такие места. Вся эта лепнина на потолках, золотые вензеля на салфетках и официанты с презрительными лицами вызывали у него физический дискомфорт...

Тяжелый чемодан на колесиках из вишневого пластика с мерзким скрежетом перевалился через порог. Колесико застряло на стыке ламината, оставив глубокую черную полосу. Дарина молча смотрела на этот след. Это была ее квартира. Точнее, купленная в браке, но ипотечные платежи списывались исключительно с ее карты каждый месяц ровно в десять утра годами. — Дарина, не стой столбом, прими у мамы пальто, — голос Тимура звучал с той небрежной властностью, какую он обычно тренировал перед зеркалом, готовясь к очередному созвону с «партнерами из Дубая»...

Тяжелые ботинки с металлическими носами глухо стукнули о плитку в подъезде. Люба прислонилась лбом к холодной стене лифта, закрыв глаза. В висках пульсировало, а спина, кажется, превратилась в один сплошной, ноющий камень. Смена в ландшафтном бюро сегодня выдалась адской: высаживали крупномеры для какого-то капризного владельца особняка в пригороде. Двенадцать часов на ветру, по колено в грязи, с лопатой и тачкой. От нее пахло влажным торфом, удобрениями и тем едким потом, который появляется только от тяжелого физического труда...

Дверной замок заело. Опять. Ключ проворачивался с мерзким скрежетом, будто перемалывал мелкую гальку. Оксана прижалась лбом к холодной обивке двери, переводя дух. В пакете оттягивали руку два литра молока, батон «Нарезной» по акции и лоток куриных голеней, у которых срок годности истекал завтра. Из квартиры доносился смех. Громкий, раскатистый, мужской. И второй — поддакивающий, дребезжащий, женский. Телевизор орал на полной громкости какое-то ток-шоу, где люди за деньги поливали друг друга грязью...

Дверь не открывалась. Ключ застрял в замке, словно намекая: «Вика, не ходи туда, там снова цирк». Виктория вздохнула, поправила лямку тяжелой сумки, в которой лежали два ноутбука и отчеты за квартал, и с силой провернула металл. Щелчок. Из глубины квартиры, как из раскаленной духовки, пахнуло смесью дорогого парфюма — тяжелого, цветочного, удушливого — и запахом запекаемой курицы. Голос Тамары Ильиничны, свекрови, перекрывал даже гудение холодильника. — ...потому что мужчина должен быть добытчиком! Вот Сереженька у нас — кремень...

Идола. Так называла её Инга про себя. Не свекровь, не Изольда Витальевна, а Идола. Женщина-памятник самой себе, занимающая полдивана и восемьдесят процентов кислорода в комнате. Утро началось не с кофе. Утро началось со звука застегивающейся молнии на дешевой ветровке и запаха перегара, который Дима пытался забить мятной жвачкой. Инга стояла в коридоре. На ней был бежевый тренч, в руке — сумка с ноутбуком, в голове — план планерки с советом директоров. До выхода оставалось три минуты. Тайминг жесткий...

В прихожей пахло дешевым одеколоном «Sport» и несбывшимися надеждами. Вадим стоял у зеркала, поправляя воротник куртки, которую купила Оксана с годовой премии. Он смотрел на свое отражение с тем самодовольством, которое обычно свойственно людям, ничего из себя не представляющим, но искренне верящим в свою исключительность. — Ну всё, я погнал, — бросил он, не оборачиваясь. — Ты, Ксюх, давай там, подсуетись. Постельное белье достань, которое получше. Мать на диване ляжет, а Ларка с нами в спальне пока перекантуется, раскладушку поставим...

Светлана отжала тряпку в мутное, серое ведро, и грязная вода с плеском вернулась обратно. Запах хлорки смешивался с ароматом дорогого, приторно-сладкого вейпа, который висел сизым облаком под потолком «сталинки». Паркет, старый, еще советский, с широкими щелями, жадно пил влагу и требовал усилий. Спина гудела. Не та приятная усталость после спортзала, а тягучая, нудная боль где-то в пояснице, отдающая в правую ногу. Она стояла на коленях посреди гостиной Тамары Павловны. Вокруг был настоящий музей...