История одного человека

Запах жареной картошки и дешёвого подсолнечного масла — вот чем пахнет вечер в их квартире. Не уютом, не теплом, а именно этим тяжёлым, въевшимся в обои ароматом. Ирина стояла у плиты, механически переворачивая ломтики картофеля деревянной лопаткой. Сковорода была старой, с выщербленным тефлоновым покрытием, и картошка местами прилипала намертво. На часах было без четверти семь. — Мам, а можно кетчуп? — тоненький голосок Маши вывел её из оцепенения. Семилетняя дочь сидела за столом, болтая ногами, которые не доставали до пола...

В доме стояла тишина. Не та уютная, наполненная потрескиванием дров в печи или мурлыканьем кота, а другая — звенящая, пустая. Она давила на уши, заставляла прислушиваться к собственному дыханию. Иван Петрович сидел в старом кресле, укутавшись в шерстяной плед, который ещё хранил запах её духов — слабый, едва уловимый аромат сирени и чего-то домашнего. За окном выла вьюга, швыряя в стекло пригоршни колючего снега, а в комнате было холодно. Не от того, что печь остыла, а от того, что ушла она.Анна...

Анна стояла у окна, глядя, как ветер гонит по двору сухие листья. Осень в этом году пришла рано, будто торопилась напомнить о неизбежном: всё, что родилось, должно уйти. В доме было тихо, только стрелка часов негромко отсчитывала минуты. За столом сидел Павел — муж её, отец её сына, человек, с которым прожила она почти десять лет. Но теперь между ними пролегла трещина, и Анна чувствовала: ещё немного — и разлом станет пропастью. Сын, Мишка, спал в соседней комнате. Ему было всего семь, но в его глазах уже отражалась вся тяжесть взрослой жизни: тревога матери, молчание отца, холод в доме...

Дождь барабанил по подоконнику с монотонной настойчивостью, словно пытался достучаться до чего-то внутри. Андрей сидел на полу, прислонившись спиной к старому дивану, и смотрел на серую пелену за окном. В квартире было тихо, так тихо, что звук собственного дыхания казался оглушительным. Это была тишина, которая поселяется в доме после ухода человека, — не звенящая, а ватная, поглощающая все остальные звуки. Он приехал сюда, чтобы разобрать вещи. Квартира родителей, доставшаяся ему после их отъезда на дачу насовсем, хранила запах пыли и старых книг...

Июльский вечер выдался душным. Окна квартиры на пятом этаже были распахнуты настежь, но прохлада так и не приходила. В кухне пахло жареной картошкой и детским кремом. Лена стояла у плиты, механически переворачивая ломтики на сковороде. За спиной, в комнате, тихо работал телевизор — муж Саша смотрел новости, а трёхлетний Артём возился с машинками по ковру. Лена смотрела в окно, на огни соседних домов, и чувствовала, как внутри нарастает глухая тоска. Каждый день был похож на предыдущий: утренние сборы, детский сад, работа, магазин, ужин, уборка, сон...

Старый охотник Семён Иванович жил на самом краю деревни, где тайга подступала к огородам так близко, что по ночам казалось — вот-вот шагнёт из леса медведь и заглянет в окно. Дом его был срублен ещё отцом, крепкий, пахнущий смолой и временем. В сенях всегда висели связки сушёных грибов, в кладовке стояли банки с брусникой и морошкой, а на стене кухни в железном шкафчике с замком, — старое ружьё, с которым Семён Иванович не расставался с юности. Охота была для него не просто промыслом, а самой сутью жизни...

Антонина Сергеевна жила в старом доме на окраине города. Её квартира была наполнена книгами, вышивкой и фотографиями, но среди них не было снимков детей. В молодости она была красивой, жизнерадостной девушкой, мечтала о большой семье, о шумных праздниках и детском смехе. Но жизнь распорядилась иначе. В двадцать пять лет, когда она только-только вышла замуж за своего однокурсника Сергея, судьба нанесла первый удар. Врачи обнаружили у неё серьёзное осложнение после гриппа, и беременность пришлось прервать по медицинским показаниям...

Дом стоял на краю деревни, будто отодвинутый от людей стыдом и страхом. Старый, почерневший от времени и дождей, он смотрел подслеповатыми окнами в мутную речку, за которой начинался лес. В этом доме, в этой деревне, в этой тишине, нарушаемой только лаем собак да скрипом колодезного журавля, жила Валентина. Жила — не то слово. Существовала. Было ей чуть за сорок, но выглядела она старше. Лицо, некогда, должно быть, красивое, с мягкими чертами, теперь казалось застывшей маской усталости. Глаза, большие и когда-то ясные, потухли, спрятались в тени набрякших век...

Автобус, натужно гудя, тащился по разбитой дороге, словно старый, уставший зверь. В салоне было душно, пахло бензином, мокрой одеждой и дешёвыми духами. Марина стояла в проходе, одной рукой вцепившись в холодный поручень, а другой прижимая к себе потёртую сумку с продуктами. День выдался тяжелым: с утра — уборка в трёх чужих квартирах, потом — беготня по магазинам в поисках продуктов подешевле, чтобы дотянуть до зарплаты. Ноги гудели, в висках стучала нудная боль. На очередной колдобине автобус резко качнуло...

Город встретил Ирину мелким, нудным дождём и запахом мокрого асфальта. Она стояла у окна своей новой квартиры — просторной, с высокими потолками и видом на реку — и смотрела, как по стеклу ползут капли, оставляя за собой кривые дорожки. Квартира была чужой. Вся её новая жизнь была чужой, взятой напрокат, как дорогое платье, которое жмёт в плечах и сковывает движения. Три года назад она была уверена, что это и есть вершина счастья. Она увела его. Александра. Увела из семьи, из привычного, устоявшегося мира, где он был мужем, отцом, хозяином...

Город ещё спал, покрытый холодком мартовского утра, когда Кирилл вышел на балкон. Воздух пах мокрым асфальтом и далёким, едва уловимым обещанием тепла. Он смотрел на огни, которые гасли один за другим, и чувствовал, как внутри разрастается привычная пустота. Последние полгода были похожи на вязкий туман: работа превратилась в рутину, отношения с девушкой рассыпались, а мечты о собственном деле казались теперь глупой детской сказкой. Он вернулся в комнату, где на столе лежал недописанный бизнес-план...