Письмо без Адреса | Алиса Находка

Марина стояла в дверях, маникюрной рукой упираясь в косяк. Её голос, обычно медовый, звучал резко и гулко в пустой квартире: – Ты что, не понимаешь? Я имею право на половину. По закону. Или ты хочешь, чтобы мы через суд выясняли отношения? Я не ответила. Смотрела на её новую сумочку – ту самую, кожаную, из бутика, о котором она месяц назад вздыхала: «Дорого, конечно, но для имиджа необходимо». Я тогда отдала ей часть своих сбережений, сказала: «Возьми, у тебя клиенты важные, а я дома в халате хожу»...

Ветер срывал с мольберта листы бумаги, разбрасывая их по грязному снегу. Старик в прохудившейся куртке ловил их окоченевшими пальцами, а потом просто махнул рукой и сел на ящик, закрыв лицо. Я шла мимо, закутанная в шарф, торопясь в теплую галерею на открытие. Моя собственная выставка. Первая за пять лет творческого забвения. — Сто рублей, — хрипло сказал он, не глядя. — Любую. Последний день. Я остановилась. Не из жалости. Из чего-то другого, глубже и тревожнее — будто видела эту сцену раньше. На мольберте болталась одна картина, маленькая, 30 на 40...

«…И побеждает «Холодные зори»!» — голос ведущего на французском прозвучал в колонках как похоронный звон. На гигантском экране паламере за его спиной сияло название. Мое название. Сценария, который я писала восемь лет, рвала, сжигала и воскрешала вновь. Но в графе «Автор» горела чужая фамилия. Максим Орлов. Мой продюсер. Человек, который клялся, что сделает меня знаменитой. Я — выпускница сценарных курсов с тетрадью идей, он — амбициозный выпускник экономического, мечтавший о кинобизнесе. Мы встретились на питчинге, где мне дали поощрительный приз «за поэтичность»...

Торт стоял в центре стола, словно памятник. Нежный крем, шоколадная глазурь, та самая крошка из печенья «Юбилейное» — всё как всегда. Даже запах был тот же: ваниль, тёплый бисквит и лёгкая горчинка спелого абрикоса в прослойке. Мария смотрела на свечи. Их было шестьдесят пять. Одну лишнюю, «на рост», она всё-таки не воткнула. — Он просто задерживается, — вслух произнесла она в тишине кухни. — Пробки. Или срочное совещание. Но голос звучал глухо, как в пустой скорлупе. Смартфон молчал. Последнее сообщение от Николая пришло три дня назад: «Всё в силе...

Я застыла с пачкой свежего постельного белья в руках, когда из внутреннего кармана старой шубки дочери выскользнул сложенный вчетверо лист. «Договор дарения», — мелькнуло в голове, пока я машинально его разворачивала. В графе «Даритель» было напечатано моё полное имя. А подпись… подпись была моей. Только я ничего не дарила. Особенно не дарила единственную квартиру, в которой стояла сейчас. «Мам, ты только не волнуйся, у меня небольшие проблемы с накладными в салоне. Нужен срочный залог, иначе поставщики отключат»...

Дверь была приоткрыта. Это первое, что меня остановило. Я всегда запирала её на три оборота, уезжая. Ключ, тяжёлый, литой, болтался у меня в руке. А дверь в мой — нет, уже в наш с Мишей — загородный дом была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь проскользнул тонкий луч закатного солнца. Сердце ёкнуло: может, Миша? Нелепая, предательская надежда. Он умер год и три месяца назад. Инфаркт в машине по пути сюда, на дачу. Скорая не успела. Я продала городскую квартиру, чтобы выплатить его долги по бизнесу, и перебралась сюда насовсем...

Пакет с вещами для Капитолины Сергеевны стоял у моих ног, когда я услышала, как муж говорит по телефону в соседней комнате: «Конечно, мам, мы её выпишем сразу после твоего переезда. Она же чужая кровь. Это временно». Воздух в прихожей стал густым и вязким. «Она» — это я. А «мамой» он называл свою родную мать, мою свекровь, которая после инсульта переезжала к нам. Ту самую свекровь, за которой я ухаживала последние три года, пока её сын был в «важных командировках». Я — сирота, без рода, без племени, без наследственной московской квартиры...

Я замерла у окна в гостиной, сжимая в кармане халата холодный медицинский браслет. Он был на её руке. На руке моей сестры Кати, когда она, рыдая, обнимала меня в коридоре суда. «Всё будет хорошо, Лен, мы с тобой», — шептала она тогда, и я чувствовала, как пластмассовая бирка впивается мне в щеку. Теперь этот браслет лежал на тумбочке в её спальне, а под ним — распечатанный договор купли-продажи нашей с ней общей дачи. Той самой, что осталась нам от мамы. В графе «Продавец» стояла только её подпись...