Здесь живут люди

Тяжелый ящик из прессованного ДСП с грохотом врубился в угол дверного проема, содрав пласт серой побелки. Из квартиры номер сорок восемь потянуло сквозняком, запахом пыльных мешков и чужого застарелого табака. Я застыла на пороге с желтым пластиковым контейнером для медицинских отходов в руках. Внутри глухо звякнули использованные стеклянные ампулы из-под ноотропов и пустые пластиковые шприцы-«пятерки». У распахнутой настежь двери, на узкой лестничной площадке девятиэтажки, стояли двое дюжих парней...

В прихожей пахло чужой сыростью, дешевым табаком и тяжелым духом шестнадцати пар мокрой зимней обуви. Сапоги, стоптанные ботинки с налипшим серым снегом и женские полусапожки на дешевой танкетке громоздились у порога в три неровных слоя, перекрывая проход к щитку и пачкая светлый дубовый паркет, который мать натирала мастикой каждую субботу своего здорового прошлого. Я не стала снимать пальто. Только стянула кожаные перчатки, положила их в карман и медленно выдохнула, нащупывая в рабочей сумке гладкий металлический корпус планшета...

Тяжелая железная створка ворот была распахнута настежь и зафиксирована ржавым обрезком арматуры, хотя по регламенту безопасности въезд на территорию терминала всегда оставался на автоматическом замке. Диана Смирницкая не стала глушить двигатель своего темно-серого кроссовера. Она остановилась в двадцати метрах от разгрузочного пандуса, выключила фары и опустила боковое стекло. Сырой, промозглый воздух промышленной зоны на окраине города сразу пахнул едкой смесью выхлопных газов, застоявшейся солярки и сырого картона...

Пластиковая вешалка хрустнула в кулаке Ксении так сухо и громко, будто в тишине прихожей переломилась чья-то тонкая кость. Яна стояла на пороге, не снимая промокшего под мокрым ноябрьским снегом черного шерстяного пальто, и смотрела, как мимо ее сапог по вытертому паркету скользит разорванный картонный угол старого семейного альбома. Из него веером вывалились черно-белые снимки: бабушка Антонина Павловна в креповом выпускном платье образца пятьдесят четвертого года, дед в морском бушлате на фоне сопки в Североморске, маленькая Яна с нелепыми бантами на первомайской демонстрации...

В восемь утра цех пах сырой ольховой стружкой, машинным маслом И-20 и остывшим чаем с чабрецом — чужим, принесенным из дома в дешевом термосе с облупленной эмалью. Геннадий Васильевич сидел в директорском кресле из экокожи, подмяв под себя ортопедическую подушку, которую Ольга купила три месяца назад, когда после двенадцатичасовых смен за раскроечным станком у нее начала неметь поясница. Перед ним на чертежах фасадов из массива ясеня стояла фарфоровая кружка с золотой каемкой. Ее он тоже притащил с собой — парадную, из серванта, которую обычно доставали только на Первое мая...